Записка

      Всё началось с записки, с жалкого клочка бумаги, что подкинули ему на парту во время перемены. Удивлённый, немного растерянный, но он всё-таки смог совладать с собой и развернуть этот свёрток, прочитать послание.       «Помоги мне, — красноречиво начинается это мини-письмо. — Я, кажется, влюбился».       Бакуго рывком поднимает голову тут же оглядываясь по сторонам и выискивая того самого человека, что мог написать ему это. — Что за хрень? — шепчет он себе под нос, видя, что никто не смотрит в его сторону. — Я-то здесь при чём?       Но глаза опускаются ниже, на последнюю строчку в записке и лицо его чуть скашивает в гримасе непонимания.       «Тодороки».       Мыслительные процессы в его голове резко дают по тормозам, и изо рта вырывается лишь сиплое «воу». Он обескуражен. В поисках этого человека он уже и не мечется, ещё с первого осмотра класса он приметил половинчатый затылок у двери в класс. Но легче от этого не стало.       Присев за парту, и снова прочитав послание, Бакуго задаётся лишь одним вопросом: «Почему я должен помогать?» Бесспорно, ощущение превосходства раздувается в груди и переполняет собой всевозможные резервуары гордости, но это ведь странно как минимум. Он где-то с минуту пытается всё обдумать. Кацуки пытается понять может ли это быть глупой шуткой и что может стоять за всем этим. Но мотивов, особенно от этого человека, он не видит.       К нему бы просто не обратились с таким вопросом. Точнее с просьбой. В частности, Тодороки именно тот человек, что не станет просто так обращаться за помощью, тем более к нему. Остаётся загадкой с чего бы, но Кацуки не успевает подобрать подходящих слов, как к его парте подходят и на него наваливаются со спины. — Что это у тебя, Бакубро? — Киришима тот человек, которому Бакуго может доверить свой тыл, но сейчас, тогда как руки сами смяли листок и юркнули в карманы пиджака, он выбирает другую стратегию, решая не говорить другу ничего об этом. — Херня, — бухтит парень. — Чего прилип, Дерьмоволосый? Шуруй на своё место!       Разговор ни о чём заканчивается быстро, когда звонок сотрясает воздух, а ученики рассаживаются по местам. Бакуго проводит параллель между реальностью и его внутренним состоянием, мечтая, чтобы его мысли так же быстро встали на места, как ребята расселись за свои парты. Но чуда не происходит.       Он весь урок терзает себя сомнениями и правдивостью строк. Неверие в то, что не самый тупой человек их класса обращается именно к нему за помощью в любовных делах, сменяется негодованием. Он настолько крут, что Половинчатый обратился именно к нему? Кацуки создаёт впечатление ловеласа, раз Тодороки подумал просить совета именно у него? Или может всё-таки это злая шутка, и кто-то хочет получить в рожу?       «Блять, какая-то херь», — думает Кацуки, когда звонок с урока приносит свободу и нагнетает одновременно. Хочется бомбить, взрывать, орать. Бакуго готов проломить стену половинчатой головой, даже не спрашивая подробностей. Они ему просто-напросто не нужны. Но ебливый интерес, сраное любопытство уговаривает его не торопиться и дать возможность человеку рассказать всё как есть, а не рубить с плеча.       Что это? Возможно взросление? Бакуго повзрослел на год, пережил нереальное количество херни за свой первый год в Юэй, что постиг дзен и готов стать героем не только для гражданских, но и для своих одноклассников? Не. Однозначно херь это всё. Он просто хочет услышать сраный мотив от сраного Тодороки и не более, а потом просто послать в жопу с его просьбами и сказать, чтобы тот пиздовал к своим дружкам и там устраивал романтичные драмы и искал помощи. — Бакуго? — доносится голос, словно из-под толщи воды и Кацуки выныривает из своих размышлений, поднимая глаза на смельчака. — Ты получил записку?       Он открывает рот первый раз, потом во второй, но как назло, сказать хоть слово сейчас непосильная задача. Бакуго задыхается от пронзительности гетерохромных глаз и не находит в себе сил сказать что-то более грозное, дерзкое этому хмырю, нежели: — Выйдем.       Когда коридоры академии сменяют друг друга один за другим, они молчат. Даже когда они поднимаются по лестнице на крышу, оба молчат. Сказать нечего, а заговорить именно сейчас, нет никаких сил. Да и для Бакуго это было бы поражением. Пусть Половинчатый придурок сам рассказывает свои проблемы, ведь это надо ему. Кацуки лишь слушатель, а возможно и координатор. Он точно пошлёт сына первого героя куда-то туда, где тот никогда не бывал. — Ну? — нетерпеливо произносит Бакуго, откидываясь на перилах крыши и поднимая голову к небу. — Че тебе надо, Половинчатый?       И, как некстати, в голову врезается грёбанное сравнение с сёдзё мангой, где главные герои идут на крышу, чтобы излить всю душу, признаться в чём-либо, после же разрыдаться, принимая друг друга такими, какие они есть. Парня даже передёргивает малость, но уши всё равно багровеют, а на лице оседает лёгкий румянец.       «Как хорошо, что этот придурок не смотрит сейчас в мою сторону». — О, — Тодороки спохватывается, — да. Ты получил записку? — К делу, тупая башка. Че тебе надо от меня? — злость подогревает нервные клетки и Кацуки ощущает то, как нагреваются его ладони. — Я тебе купидон че ли? Какую херню вбили тебе в голову, что ты именно ко мне обратился с этим?       Бумажка, дурацкий клочок, скомканный и чуть влажный из-за вспотевших ладоней, летит в сторону Тодороки и попадает тому в грудь, тут же падая на пол. Кажется, Бакуго сделал ошибку, проследив за полётом, потому что он явно что-то упустил во взгляде идиотских глаз. Сейчас же Тодороки мечется глазами по сторонам, то и дело закусывает нижнюю губу и это нервирует. Чего он как девчонка первогодка межуется? Что вообще происходит? Бакуго мог бы предположить, что тот неспроста именно ему написал, чтобы спровоцировать на разговор, но это всё кажется нереалистичным, сказочным бредом ведь у Кацуки есть кое-что из-за чего он бы точно об этом мечтал. Но.       «Прочь-прочь-прочь», — он старается выгнать непрошеные мысли. — Я думаю, что ты сможешь помочь мне больше, чем кто-либо другой, — Половинчатый всё же поднимает глаза, смотря с некоторым обожанием во взгляде. Из-за этого в груди ломит. — Скажи, как ты представляешь себе идеальное признание?       Бакуго выпучивает глаза, чуть было, не прикусив кончик языка со всей силы. Что, простите? Идеальное признание? А он-то тут при чём? — Не вижу логики, — произносит Кацуки, чуть погодя. Не хотелось бы привлекать внимание педагогического состава оглушительным взрывом чужого лица. — Я каким боком вообще должен говорить тебе о чём-то таком? Ты попутал?       Злость, вперемешку с непониманием заполняет собой все свободные от вопросов щели его мозга. Че? Ну просто вот какого болта тебе надо, но он продолжает ждать ответа от Тодороки, чьё лицо исказилось в нечитаемую гримасу.       «Даже так корчиться умеешь, да». — Я считаю, что именно твои вкусы подойдут. Скажи, что для тебя идеальный флирт? Как бы тебе понравилось провести время вместе? Что для тебя значат отношения?       ERROR.       Ворнинг, ёпт.       Кацуки лишь хлопает глазами, забыв как дышать и что в мире есть что-либо ещё помимо этой крыши, его и этого придурка с серьёзнейшим лицом и тупыми вопросами не по адресу. — Чего? — Кацуки немного пошатывает. — Какого я тебе должен говорить обо всём этом? — парень делает вдох. — Ты не по адресу, идиот. Иди к задроту Деку и его компашке и дрочи его этими вопросами.       Но Тодороки, перекрывая пути к отступлению, загораживает собой проход, продолжает наседать. — Бакуго, это мне действительно поможет. Правда. Скажи, пожалуйста, как вести себя с человеком, чей характер один в один твой.       И тут-то всю систему осознания начинает коротить. Бакуго выходит из строя на долю мгновения, ощущая как внутри что-то надламывается. Ах, вот оно значит как, человек с таким же характером. Он хмыкает, смотря в сторону размашистых крон деревьев и медленно осознаёт, что чувство внутри него никак не назвать по-другому, как обидой.       Но пути назад нет, а думать дважды сейчас он не способен. Желание насолить, как никогда сильно. А ещё нечто странное закипает внутри, этому Бакуго уже не может дать названия. А то, что напрашивается должно уйти прочь. Кацуки не желает признавать, что в нём просыпается ревность. Нет. — Хах, значит, совет нужен как подкатить? — Стараясь выглядеть как можно более расслабленно, говорит он. — Окей, я понял. Тогда слушай внимательно, дважды повторять не стану.       И он, изощрённо подбирая слова, придумывая самый омерзительный подкат, советует Тодороки то, что, по его мнению, должно отвадить эту самую пассию, что похожа с ним характером. Нахер. Нет. Кацуки не нанимался в свахи и не собирается подрабатывать купидоном по вызову. К чёрту всё это. Пусть Половинчатый ублюдок больше не смеет обращаться к нему с такими вопросами и тратить его время почём зря.       А уж то, что происходило у него внутри, он постарается забыть. С усилием закрыть глаза на то, как предательски ныло сердце, смотря на довольное лицо Тодороки. Никогда больше не думать о Тодороки. Никогда.       «То, что я чувствую — останется за семью замками. — Лёжа в постели, спустя пару дней, Кацуки поддаётся размышлениям. — Ни за что не признаюсь. Это всё помутнение грёбанного рассудка. Мне это не надо. И я не старался рассорить его с той, кем бы она ни была».       Совесть, спустя эти дни, начала обгладывать его кости с истинным наслаждением. Чуть более довольное, чем обычно лицо Половинчатого заставляло тело дрожать. Становилось даже на мгновение страшно, приди этот придурок в класс в очередной учебный день поникший или же даже избитый. Но Кацуки старается убить в себе жалость. Он не хочет признавать своей оплошности. А эта сука, совесть, то и дело нашептывает ему о том, что он последняя гнида, раз любимому человеку портит жизнь.       Типа, говорят, что если ты и вправду любишь, то должен пожелать счастья и помочь. Но Кацуки не любит, потому не обязан помогать. Ему хочется, чтобы этот идиот был ближе, чем есть. Вот только после его совета. — Бля-я-а-а-ать! — парень подпрыгивает на кровати, стремглав слетая на пол. — Сука, что ж ты никак не угомонишься!       Он нарезает круги по комнате. От незнания, куда себя деть, хочется выть. Грёбанное нутро сворачивается в три погибели от осознания, какой же он всё-таки мудак. Поступить по совести и пойти к Половинчатому, чтобы забрать обратно свой совет? Он что совсем с катушек слетел? Но, а если тот и вправду такой идиот и действительно пойдёт к девушке с таким флиртом? Это, конечно, заставляет смеяться, но это ведь не по-мужски. Да, так бы Киришима сказал. — Надо что-то делать, — с такими словами Бакуго вылетает из комнаты, решившись исправить положение и удовлетворить требования совести.       Терять Тодороки ему точно не хочется. Вернее, портить и без того сложные отношения, что с горем пополам они смогли построить за первый их год учёбы, вот что страшно. Потому он, собравшись с духом, перебирает ногами по лестнице, направляясь к комнате Половинчатого, чтобы исправить то, что сам устроил.       «Только бы застать его».       Но в комнате никого. Стук в дверь, второй, четвёртый и шестой, остаются без ответа. Он даже начинает паниковать, понимая, что тот сейчас совершит самую большую ошибку в своей жизни. А всё из-за кого? Правильно, из-за ревнивого придурка Кацуки, что не смог отпустить его. — Тодороки, мать твою, — приходится снова спуститься к себе, чтобы взять забытый телефон. Но план катится в Тартары. — У меня нет его номера, — он с ужасом понимает это только сейчас, спустя год учёбы и даже грёбанная влюблённость не смогла помочь ему в том, чтобы обзавестись номером одноклассника. — Сука.       Каждая секунда промедления дорогого стоит. Видеть после подпорченное лицо, что всегда казалось ему идеальным, будет морально больно. Потому что он знает, что это будет из-за него. Кацуки старается как можно быстрее спуститься по лестнице на первый этаж, чтобы перехватить кого-то из одноклассников. Будь то даже сраный Деку, ему будет плевать. Главное успеть спасти смазливую морду от возможного побоища.       И вот, когда последний пролёт лестницы уже перед глазами, Кацуки тормозит, останавливаясь на месте.       Грёбанный Тодороки, с букетом ромашек обёрнутых в кислотно розовую упаковочную бумаги, стоит весь из себя накрахмаленный, с зализанными назад волосами, в чёрной рубашке и с яркой, под цвет бумаги, бабочкой. Зрелище то ещё, но даже и так, ему это чертовски к лицу! — Сука, — срывается с губ быстрее, чем Кацуки осознаёт всё, что происходит внутри.       Блядский Деку! Эти двое стоят в холле первого этажа, мило беседуя и даже не смотря по сторонам. Придурошный задрот весь красный и что-то пыхтит, закрывая лицо, в то время как Половинчатый даже не скрывает улыбку и откровенно пялится на этого идиота.       Сука-сука-сука! Как же хочется сейчас подойти и вмазать обоим! Ну, и какого хера вы тут? Пиздуйте уже прочь! Кацуки чувствует, как стремительно быстро к горлу подступает ком обиды. Нет. Он не будет даже смотреть на них, нет. Хватит ему и увиденного, чтобы понять в кого этот Половинчатый втрескался. Но тогда почему он соврал? Характер? Точно понравится? Вот же блять! — О, — доносится голос Половинчатого до ушей Кацуки. — Бакуго! — Но Кацуки не собирается его слушать! — Постой!       Он, чувствуя, что вот-вот взорвётся, разворачивается на пятках и старается скрыться с глаз долой быстрее, чем его догонят. Одна ступенька, вторая и перед лицом вырастает ебучая стена из льда, преграждая путь. — Охерел? — вопит Кацуки, повернувшись. — А ну, убрал это дерьмо!       Но его не слышат, не слушают. К нему идут навстречу, с каким-то слишком странным лицом, от которого внутри сводит. — Бакуго, — произносит Тодороки, начиная подниматься по лестнице вверх и протягивая букет сраных ромашек, — не хотел бы ты прогуляться сегодня с моей половинчатой задницей в кино, а после завалиться в самый дерьмовый ресторанчик?       Стоит ли говорить о том, что сгорая от стыда, он так и не смог ничего ответить?