Таблоиды

Когда таблоиды оживают впервые с именем Хёнджина, тот застывает прямо посередине зала. Чанбин может поклясться, что видит, как трясутся руки, в которых он держит телефон. Брови хмурит, поджимает губы, а потом уносится из танцзала так быстро, что Чанбин даже не успевает открыть рот. Чан лишь задаёт вопрос «ты куда?», но и тот разбивается о хлопнувшую о косяк дверь. — Я схожу посмотрю, занимайтесь, — озадаченно бросает Чанбин, тормозя всех жестом руки и смотря исключительно на Чана, который, как доблестный рыцарь, уже порывается побежать следом, но просто кивает, доверяя это ему и оставаясь с остальными. Найти Хёнджина удаётся не сразу — тот на кухне возле камеры хранения, забившись в угол дивана и подобрав под себя ноги, пьёт маленькими глотками воду из бумажного стаканчика и скроллит ленту новостей. На тренировочной футболке уже пара мокрых пятен, хотя они только пришли и даже не успели разогреться, так что Чанбин делает верные выводы, что Хёнджин разлил воду по пути от кулера до дивана, несмотря на малое расстояние. Чанбин оглядывается по сторонам в коридоре, закрыв дверь, шаркает кроссовками до кулера и, наливая ещё пару стаканов воды, ставит их на столик рядом с упирающимися в него коленями Хёнджина. — Дай сюда, — протягивает Чанбин руку за телефоном, впервые выводя Хёнджина на контакт, но тот продолжает игнорировать, словно не видит и не слышит Чанбина вовсе. — Дай, говорю. Или мне сходить за своим телефоном? — Хён, отстань. Пожалуйста, — с нажимом. — Дай мне побыть одному. — Не дам. И ты меня знаешь, — стоит на своём Чанбин, продолжая держать раскрытую ладонь на весу. Хёнджин смотрит на него волком снизу вверх и сдаётся, вкладывая в руку смартфон экраном вниз, а потом, до последнего не разрывая зрительный контакт, уходит из кухни, оставляя Чанбина одного с заблокированным в руке смартфоном. — Вот же ж… На тренировке Чанбин не сводит с Хёнджина глаз. Тот ошибается раз за разом, запинается за собственные ноги и выдыхается быстрее обычного. Взгляд бегает, руки постоянно трут нос, губы обкусаны до красноты. Вряд ли никто из парней это не видит, но все тактично молчат, зная, что Хёнджин не особый любитель делиться откровениями. Терпение лопается быстро, и Чанбин едва дожидается перерыва, хватая Хёнджина за руку и силой выводя из танцзала. Ошарашенно смотрят им вслед буквально все, но идти за ними никто не решается. — Что происходит, Хёнджин? — обеспокоенно и тихо в этот раз спрашивает Чанбин в пустынном коридоре, едва закрыв за собой дверь из зала. — Хён, пожалуйста… — молит Хёнджин, чтобы он от него отвязался. — Не говори, что ничего. Ты сам не свой последний час. И ты знаешь, что после тренировки все возьмут свои телефоны в руки и всё узнают. В том числе и я. Ты хочешь, чтобы я таким образом узнал о проблеме? — Хён, я… — В глазах стоят слёзы, губы стягиваются в нитку, а подбородок дрожит. — Я ничего не делал… А потом налетает на Чанбина, сгребая в охапку и шмыгая носом на ухо. На шее мокро, что означает, что Хёнджин всё же не сдержался. Что ж, дело дрянь, если Хёнджина довели до слёз всего лишь интернет-крысы. — Я боюсь, хён… — горячим шёпотом на ухо. — Я с тобой, слышишь? Иди переодевайся, я заберу вещи из зала, мы идём есть барбекю, — погладив Хёнджина по волосам, пытается успокоить его Чанбин и отстраняет от себя. — На сегодня тренировка окончена. Чанбин знает, что Минхо и Чан будут очень недовольны. Остальные в принципе тоже, но они уж точно промолчат. А вот Чан и Минхо могут высказаться. Причём довольно жёстко и не особо тактично, пока не узнают, в чём дело. А они узнают скоро, думается Чанбину. — Мы с Хёнджином уходим, — бросает Чанбин походя, забирая оба их телефона с компьютерной тумбы, и идёт за полотенцем, которое валяется на диване. За собой всё же стоит убрать, как бы он ни спешил. — И что всё это значит? — выгибает бровь Чан, требуя объяснений. Минхо, на удивление и на счастье, молчит. Но молчит с такой рожей, что лучше бы высказался. — Это значит, что продолжайте без нас. Или сворачивайтесь, — не желая провоцировать боевые действия, пожимает плечами Чанбин и направляется на выход. К счастью, их никто не пытается остановить. «Есть барбекю» — это как спасательная кнопка между ними. Когда кому-то плохо, второй тащит его в забегаловку за углом агентства, а потом они долго молчат и едят жирную и нездоровую пищу, от которой, бывает, у Чанбина даже случаются проблемы с желудком по ночам. Так случается и в этот раз. Чанбин показательно откладывает подальше на стол свой телефон, который последний раз загорается красноречивым сообщением Чана «вам пиздец вечером», и выкладывает куски свинины на гриль. Форс-мажоры, срывающие тренировки, случаются настолько редко, что Чанбин даже не обижается на Чана, который летит впереди паровоза и по-любому после своего сообщения уже залез в ленту новостей и всё узнал. А вот Чанбин томится в ожидании, предоставляя Хёнджину время собраться с силами и рассказать самому. Иначе в чём тогда Чанбин будет особенным для Хёнджина? Первая партия свинины доходит до готовности, когда Хёнджин всё же начинает говорить, и это совсем не то, что надеялся услышать Чанбин, если быть до конца честным. — Моё имя на таблоидах в горячих темах о школьном буллинге, хён. Ты же знаешь, что это означает?.. Попадание в таблоиды — это в девяносто пяти процентах случаев скандал. И это означает пиздец. Полный и бесповоротный. Все усилия по подготовке к самому значимому шоу можно выкинуть в мусорку и начинать сначала. Чанбин никогда не был оптимистом. Реалистом — да, пессимистом — отчасти, оптимистом — ни в жизни. И как с такой философией вытягивать за уши Хёнджина из этого болота рефлексии, у Чанбина нет абсолютно ни одной мысли. — Значит, завтра на ковёр? — Возможно, уже сегодня, — показывает на смартфоне письмо от менеджера Хёнджин. — Поем и пойду. Посидишь со мной ещё полчаса? — Хёнджин смотрит на него уставшим взглядом из-под глубокого капюшона толстовки, и Чанбин без промедления кивает. — Для тебя хоть все три часа, Джинни. И Хёнджин, хоть и грустно, но улыбается. Чанбин возвращается вместе с ним в агентство, только идёт прямиком в студию. Чан барабанит по панели ноутбука отросшими ногтями, нервируя при этом и себя, и окружающих, когда на экран выведена одна из статей. Значит, уже точно в курсе. — Как он? — ровным, словно равнодушным голосом спрашивает Чан, но Чанбин точно знает, что ему далеко не плевать. — Прости за сообщение. Чанбин кидает сумку на маленький диванчик возле двери, туда же летят дутая куртка с шапкой. — Да забей, я знаю, что ты не со зла. Он туда пошёл. Вызвали. Чанбин умалчивает о дрожи в ледяных с улицы руках Хёнджина, которую он заметил в холле при прощании, и падает рядом со своими вещами, закрывая руками лицо. Кромешный пиздец осознают все, даже не сговариваясь. — Как думаешь, будет лучше? — Чанбину самому нужна поддержка и заверение в светлом будущем. Чан только пожимает плечами, закусывая нижнюю губу, и качает головой, смотря абсолютно невидящим взглядом в какую-то точку на плинтусе возле шкафа. — Блять. Они все знали, что так и будет. — Вы же понимаете, что это реально война, и не на словах? Как только мы подтвердим участие, СМИ только дай повод — и нас раздерут на кусочки. — Чан, ну чё ты нагнетаешь… Нас не потопишь. Чанбину хочется откусить себе язык за те слова, потому что уж Чан-то именно что как в воду глядел. — А где Хани? — если уже Чана грузануло так, что тот в отключке, то остался только последний вариант оптимизма, и Чанбин намерен использовать все ресурсы сегодня, чтобы не упасть духом. — Уехал и отрубил телефон. Твою ж налево. — Тогда, может, партейку в уно? — Доставай, сил никаких нет, — выдыхает Чан, захлопывая крышку ноутбука. До работы сегодня ни у кого руки не дойдут. Когда таблоиды второй раз пестрят заголовками, Чанбин находится в студии. Два дня абсолютно нерабочего коматоза привели к тому, что Чан за шкирку притащил их в студию работать и даже забрал телефоны. Пару дней это работало, попеременно с графиком, и все надеялись на чудо. Но чуда так не случилось. Чанбин смотрит на всплывшее на экране телефона Чана оповещение и матерится так, как, кажется, никогда в жизни. — Да сколько уже можно?! — срывается единственное цензурное с его губ. Хёнджин буквально дневал и ночевал в агентстве эти несколько дней, просиживая штаны то у юристов, то в кабинете директора, даже пропустил выступление на форуме. Чанбин его и видел-то всего раз — в холле днём ранее, когда тот вышел к камере хранения взять чистую одежду из запасов. Они перебросились всего парой слов, но по измученному состоянию Чанбин видел, что хёнджиново «нормально» не имеет с реальностью абсолютно ничего общего. Чёрные мешки под глазами, бледная кожа и в целом усталый вид. И сделать они оба с этим не могут ничего. Особенно Чанбин, который и сам-то не обладает никакой властью. — М-м-м, безлимитное время для написания новых песен, чудесно, — характеризует снс-бан Хан по-своему. В чём-то он прав. Никакого промо, никаких соцсетей и взаимодействий с фанатами. Всё что они сейчас могут — это спать, есть, качаться и писать музло. Так уже было, и Чанбин хорошо запомнил то время. Не сказать, что оно было отвратительным, но сейчас всё совершенно по-другому. Потому что это Хёнджин. Потому что это его Джинни. Чан смотрит на него растерянного, непонимающего, что делать в этой ситуации дальше, потом берёт в руки телефон, продолжая не сводить с него взгляд, и набирает кого-то, прикладывая к уху. — Ты где? — спрашивает он, а Чанбин кусает губы, потому что знает, что на проводе Хёнджин и что он зассал позвонить ему первым после новостей об отстранении. — Ты в порядке? Хорошо, езжай, я понял. Отдыхай пока, я позвоню позже. В общий чат приходит рассылка сверху ещё до того, как Чан кладёт трубку. Инструкции яснее некуда. Чанбин читает по диагонали, и от бессилия хочется вскрыться с каждым прочитанным пунктом этой сухой простыни с тем, что можно и нельзя. — Я вызову тебе такси, собирайся. Заедешь в общагу по дороге, — сбросив вызов, оповещает его Чан абсолютно без эмоций. — Чего? Куда? — К Хёнджину домой. Возражения? — он по-фирменному выгибает бровь так, что спорить не хочется, но Чанбин для вида всё же уточняет. — А как же работа? — А ты сейчас сможешь работать? — с недоверием. — Не сможет, — отвечает за него Хан, не отрываясь от телефона. Все знают, что не сможет. Даже сам Чанбин. Просто не выйдет, пока он будет трястись за Хёнджина и не поговорит с ним с глазу на глаз. До Хёнджина он едет долго. Точнее долго ковыряется в вещах, не зная, что с собой взять и на сколько он едет. Подсознательно он знает, конечно, что Чан не даст ему прохлаждаться больше двух дней, да и сам Чанбин не станет терять попусту драгоценное время, когда можно без суматохи сутками торчать в студии, но всё равно оттягивает момент принятия решения. Ему страшно. Страшно посмотреть Хёнджину в глаза. По большей части из-за неизвестности. Он всё-таки выбирает любимый чёрный свитшот с розовым монстром и тёплые спортивки, помня, как зимой бывает холодно у Хёнджина в комнате, кидает пару пар носков, футболку и трусы в сумку и выходит, не забыв зарядное устройство от смартфона. Чан звонит на полпути к Хёнджину, и это нервирует ещё сильнее, хотя Чанбин понимает, что вряд ли он вперёд каких-либо новостей. — Едешь? — Еду, — коротко отвечает Чанбин. — Всё будет хорошо, слышишь? И Хёнджину передай то же самое. Чанбин ему благодарен. За то, что умеет вовремя находить нужные слова. Чанбину бы у него поучиться. Встречает его мама Хёнджина, говоря, что он у себя в комнате. Чанбин стучится в дверь трижды с длительными паузами, но ничего не происходит, поэтому приходится решиться и открыть её самостоятельно. Первое, что он видит, это любимую дораму Хёнджина на экране телевизора в полной темноте. Тот смотрел её уже раз десять только при Чанбине с момента их знакомства. И это всегда означало, что далеко не всё в порядке. Сам же Хёнджин, закутавшись в ворох одеял, дораму не смотрит совершенно, да и на Чанбина внимание обращать не собирается. Чанбин и не требует, пока переодевается в домашнее. И пока не залезает в его ворох из одеял. Хёнджин сопит, свернувшись калачиком, но не спит, хлюпает носом. Приходится тормошить его специально, против воли, но Хёнджин быстро сдаётся, понимая, кто с ним рядом, и утыкается лбом ему в грудь, продолжая шмыгать всё громче и громче. Чанбин гладит его по волосам, зачёсывая их назад, а у самого сердце разрывается от несправедливости. — Хён… что… мне делать?.. — Хёнджин говорит в нос с длинными паузами и заикаясь от истерики, вцепившись в его свитшот на груди пальцами, а потом отстраняется, глотая воздух ртом и пытаясь успокоиться. Смотрит в темноте с такой надеждой, что Чанбину ножом по сердцу. Что он сам-то может, кроме как быть рядом и обнимать? Он стирает слёзы под глазами Хёнджина и легонько целует опухшую кожу, спускаясь поцелуями к губам. Хёнджин цепляется за него так отчаянно, что тянется за поцелуем сам, просто потому что ему это нужно. Это нужнее, чем ответ. Знать, что Чанбин рядом, что он всегда был и будет с ним и никогда его не оставит. Поцелуй выходит недолгим в силу пузырящегося носа, который утирает ему Чанбин рукавом своего любимого свитшота, слегка улыбаясь при этом, а потом крепко прижимает к себе, целуя в макушку. — Ты даже не спросил ничего… — Успеется. Я никуда не уезжаю ещё, — заверяет его Чанбин, продолжая поглаживать по волосам, успокаивая то ли его, то ли себя. — Я так виноват… Из-за меня вы все… — Тшш, — Чанбин прикладывает к его губам палец, качая головой, а потом снова целует. Уже мягко раскрывая его губы, проходя по ним кончиком языка и проникая глубже. Хёнджин уступает, принимая ласку, но первым прекращает, переводя дыхание и кусая свои губы. — Хён, что с нами будет? — Если мы не попадём как пара в заголовки Диспатча на первое января, то, наверное, ничего криминального, — усмехается Чанбин, трогая его скулу костяшками пальцев. Хёнджин улыбается, но качает головой. — Со всеми нами, — поясняя. Это уже сложнее, чем разрядить обстановку шуткой про их запретные отношения. Чанбин вздыхает. — Чан говорит, что всё будет хорошо, — отвечает он отрепетированной тридцать раз в машине фразой. — А ты? — с надеждой. Чанбин понимает беспокойство, ведь сам тот ещё параноик, и притягивает Хёнджина к себе, касаясь губами виска, и шепчет то, что правда на все сто процентов: — А я ему верю. Потому что никакие таблоиды не заставят его сомневаться в Хёнджине.

Fin.