Западня

– Какаши-сенсей, вы целы?.. – позвала Сакура и протянула руку в густую темноту: туда, откуда шло ровное тепло знакомой ауры и доносилось тяжёлое, вымотанное дыхание, – их обоих выбросило в это место внезапно, прямиком с поля боя. Пальцы натолкнулись на мягкое, скользнули по ткани водолазки, собравшейся складками у сгиба локтя. На плечо тут же легло ответное прикосновение: большая ладонь в полуперчатке – контраст гладкой материи и ничем не прикрытой горячей кожи. Сакура выдохнула с облегчением: уж теперь, когда они нашли друг друга в этом кромешном мраке, их освобождение отсюда было лишь вопросом времени. – Цел, – отозвался невидимый Какаши-сенсей из пустоты и сильнее сжал свои пальцы поверх края её безрукавки. Так, что шов чувствительно врезался в плечо и звякнула металлическая пластина щитка. – Ты как, в порядке? – В полном, – голос странно дрогнул, и Сакура замолчала, облизнула разом пересохшие губы. В голове у неё шумело. Это была западня. Ловушка, подобных которой никто из них двоих прежде ещё не встречал: тесный куб замкнутого пространства – то ли контейнер, то ли просто крошечное помещение без дверей и окон. Низкий, давящий сверху потолок (настолько низкий, что иначе как сидя находиться здесь было невозможно), ни одного солнечного лучика, полнейшее отсутствие звуков извне и – самое удручающее – чакры. Всю её словно выкачали: поток, прежде мощный и ровный, почти иссяк, а тех скудных остатков, что едва-едва теплились в ссохшихся каналах, не хватило бы даже на технику примитивного уровня. Сколько печатей ни складывай, итог нулевой. Фонарик, водруженный поверх сваленных в кучу вещей – выпотрошенных рюкзаков, бесполезных полотен размотанных свитков, полупустых фляг и ценных брикетов сухпайка – смотрел своим единственным глазом, расплескивая по стенам и потолку белую прохладу искусственного света. – Это последний, – Какаши-сенсей выбил щелчком тонкий свиток из нагрудного кармана: совсем простенький призывной, гарантированно срабатывающий даже в руках генина. Распечатал его и раскатал по полу под шелест свежей бумаги. Поместил ладонь строго в очерченный круг, помолчал, глядя на неподвижные линии и закорючки печатей, которые не спешили оживать. В скорбной тишине было слышно, как учащенно бьется сердце в его груди. Снова мимо. После скрупулёзного перебирания вариантов, всевозможных догадок и версий, как минимум десятка опробованных способов и стольких же бесплодных попыток найти выход из этой дыры оптимизма заметно поубавилось у них обоих: ловушка оказалась не так проста, как им поначалу думалось, время заточения уже перевалило за треть часа и продолжало набегать минута за минутой. Нужно было срочно что-то предпринять. – И как же мы выберемся? – Сакура в задумчивости покусала щеку изнутри, метнула на Какаши-сенсея быстрый взгляд из-под ресниц. Тот оторвался от безжизненного свитка и вскинул голову – сверкнуло мутное серебро хитай-ате, свет затрепетал на опущенных веках, очертил контур спрятанной под маской полуулыбки: мягкий изгиб губ, излучающий спокойное, уверенное тепло. Всю недавнюю тревожность Сакуры как рукой сняло: пока Какаши-сенсей здесь, с ней, волноваться действительно не о чем. Вместе они непременно что-нибудь придумают. – Есть ещё одна идея.

***

Сакура сунулась в очередной глухой угол, медленно обвела его зажигалкой – чертыхнулась про себя, когда пламя дрогнуло от её дыхания и едва не подпалило кончик отросшей челки. – И здесь тоже ничего, – безрадостно сообщила она. Щелкнула крышка – слабый, неверный огонёк исчез, задавленный металлической тяжестью. Сакура спрятала зажигалку в расстёгнутый карман рюкзака, потёрла усталые глаза и обернулась. Какаши-сенсей сдаваться явно не планировал, всё ещё обследовал противоположную стену на предмет хоть какого-нибудь изъяна или слабого места: ощупывал каждую шершавую неровность, скользил пальцами по мелким каменным наростам и выемкам, простукивал подозрительные участки. Бледные отсветы фонаря и узкие тени блуждали по его лицу, добавляя ему строгости, изредка бликовали в полумраке сосредоточенные зрачки. Рядом на полу лежал его сброшенный жилет. – Ну как, Какаши-сенсей? Удалось что-то выяснить? – Все поверхности имеют пористую структуру, воздух циркулирует сквозь мелкие, почти не различимые невооружённым глазом отверстия, – после некоторого молчания, наконец, поделился наблюдением он. – Это означает, что, – и начал отгибать пальцы при перечислении. Длинные, тонкие, сильные пальцы, туго обтянутые тканью до верхних фаланг. От одного их вида Сакуру внезапно окатило чем-то, очень напоминающим озноб; задрожало глубоко внутри, тяжело, словно в желейной гуще, стукнулось сердце. Пришлось спешно отвести взгляд и уставиться на нижнюю половину его лица, чтобы отогнать прочь жаркий морок, кружащий по кромке сознания, – вряд ли нам грозит здесь задохнуться, следовательно, небольшой запас времени всё же есть. А ещё, похоже, что нашему противнику мы нужны живыми. Какаши-сенсей говорил, болезненно четко двигались его губы под тканью маски, но слов уже было не разобрать: они доходили до мозга как сквозь ватную прослойку – просачивались с опозданием, по капле, какими-то почти бессмысленными урывками. Сакура неловко мотнула головой. – Да уж, – невпопад пробормотала она, стараясь не поднимать больше глаз, пряча смятение и рассеянность за действиями: села неподалеку, скрестив лодыжки, заставила себя сделать глубокий вдох и уложить подбородок на онемевшие сцепленные руки. – Обнадёживает. Что бы там Какаши-сенсей ни утверждал, но нехватка кислорода ощущалась очень остро: воздух казался разреженным, каким-то пустым, полужидким – он обжигал легкие на вдохе и не приносил совершенно никакого облегчения тесной груди. Сакуру начинало понемногу вести, в затуманенной голове как стайка рыбешек метались суетливые мысли: никаких идей, никакой определённости, никаких зацепок. Вообще ничего. Полнейшее ощущение беспомощности и собственной бесполезности. Какаши-сенсей внезапно прищурился, поскрёб ногтем особенно странное углубление, поразмыслил о чём-то своём, а потом вытащил кунай из набедренной сумки, провернул его на пальцах, отвёл руку в коротком замахе и ударил стену лезвием, вложив всю силу в одну точку. И ещё раз, прицельно, точно в то же место. И ещё. Водолазка намокла в излучине между твёрдых лопаток, жутковатые быстрые тени метнулись по его рукам. Тонкий профиль ожесточился, в глазах разлилась горькая тьма – никогда прежде Сакура не видела его таким. Порода (или что там было на самом деле) сыпанула искрами под затупившимся острием, но не раскрошилась. – Хватит, Какаши-сенсей! Вы так себе что-нибудь повредите, – не вытерпела и вмешалась Сакура. Подползла на коленях вплотную, опустила ладонь на крутое, всё ещё подергивающееся от сбитого дыхания плечо. – А мне потом думай, как вас лечить. Без чакры-то... Картинка перед глазами внезапно смазалась и померкла, слова застряли поперёк горла, и она потерянно замолчала, пытаясь проморгаться, сминая в пальцах ворсистую, чуть влажную на ощупь ткань. Сквозь мельтешение собственных ресниц она видела, как Какаши-сенсей медленно повернул голову и остановился взглядом на её прикосновении. Что-то было не так. И, конечно же, он тоже заметил. – Не сработало это, значит, сработает что-то другое, – проговорила Сакура, вложив остатки уверенности в свой сиплый, совсем непослушный голос. – Вы же сами нас учили: у любого, даже самого изощрённого дзюцу должно быть уязвимое место. Нужно только его найти... Шея горела так, словно на неё горчичный компресс налепили; язык еле ворочался, то и дело присыхая к небу, – каждое слово давалось с трудом. В руках растеклась внезапная тёплая слабость, и ладонь сама собой съехала с чужого плеча – ниже – на тугие, кипящие силой мышцы под слоем одежды. Кровь бросилась к голове, ошпарила виски гулкой пульсацией, на мгновение оглушила до звона – и Сакура одернула руку: резким, нервным, каким-то почти испуганным движением. Её как будто опоили. От обостренной чувствительности перехватывало дыхание, тело откликалось на любое, даже самое невинное прикосновение, и его реакции были далеки от привычных. От нормальных. – Да что же это... – обессилено прошептала Сакура, прислоняясь спиной к спасительному холоду стены, вплетая пальцы в волосы. За все время Какаши-сенсей не проронил ни слова и ни разу не двинулся, лишь вздымалась от дыхания его широкая грудь и подрагивал лезвием кунай в сжатых пальцах. Когда он все-таки заговорил, от звука его голоса – низкого, чуть хриплого – по коже начали скатываться влажные мурашки. Ками, уж лучше бы он молчал... – У меня есть одна догадка, – произнёс он, откладывая в сторону оружие. – Просьба может показаться странной, но я хочу кое-что проверить. Дай мне, пожалуйста, свою руку. Если Сакура и колебалась какую-то долю секунды, то вовсе не от недоверия или смущения: ей только-только удалось немного прийти в себя, и она не могла позволить себе потерять контроль снова. Потому что этот самый контроль загадочным образом разбивался вдребезги именно о близость Какаши-сенсея, о его тепло и, кажется, вообще о любое взаимодействие с ним. У неё было достаточно времени и возможностей для того, чтобы проследить эту закономерность. – Да, – её протянутая рука зависла в воздухе, ровно на полпути между ними, белея открытым, каким-то почти беззащитным запястьем, – конечно. Сложно было не смотреть на то, как он поочередно стаскивал свои перчатки: взгляд так и тянулся вслед за каждым движением, за каждым мимолётным скачком светотени, тонул во впадинах между костяшками, лип к чужой коже, и не было уже никаких сил оторвать его. Сакура видела, как снятые митенки скрылись в глубине его кармана, как Какаши-сенсей подался вперёд и осторожно, двумя пальцами взялся за её тонкую ладонь. Как он замер, не разрывая контакта – так, словно мучившее её явление работало в обе стороны, словно прямо сейчас он тоже чувствовал, тоже прислушивался к себе, анализируя собственные ощущения. А анализировать определенно было что: от одного лишь безобидного прикосновения к его коже начало припекать щеки, томительное тепло, поселившееся в груди несколько минут назад, сделалось почти обжигающим, разрослось и стало теснить изнутри рёбра. Невыносимо. Какаши-сенсей придвинулся ближе слитным текучим движением, перехватил её руку иначе – ладонью к ладони. Не спеша переплел пальцы. Это было настолько внезапно и настолько сильно по ощущениям, что Сакуре на миг показалось, будто она вот-вот разучится дышать от восторга (или чего-то очень на него похожего). К восторгу примешивалось ещё одно удивительное, хорошо знакомое ей чувство. – Это же… – сперва не поверила она. – Да, – тихо подтвердил Какаши-сенсей, не поднимая задумчивого взгляда от их соединенных рук. – Чакра. Когда он положил сверху вторую ладонь, полностью обволакивая её пальцы концентрированным жаром своих пальцев, у Сакуры едва не вырвался стон: пришлось закусить губу, чтобы не выдать своего состояния. – И чем больше площадь соприкосновения, тем мощнее её поток, – продолжал тем временем размышлять вслух Какаши-сенсей. То, о чем он говорил, было подозрительно похоже на правду: чакры прибыло не очень много – всё ещё недостаточно для активации техник, – но сам факт того, что её стало больше, воодушевлял необыкновенно. Теперь, когда лазейка наконец-то была найдена, у них появилась надежда. Долгие полминуты и несколько глубоких вдохов ушло у Сакуры на то, чтобы хоть чуть-чуть собраться с мыслями и взять себя в руки. – Значит, – решительно проговорила она, – если увеличить площадь соприкосновения поверхностей, можно получить гораздо больше... – Не спеши, Сакура, – Какаши-сенсей внезапно остановил ход её рассуждений. Заметил на себе её непонимающий, вопросительный взгляд и добавил через паузу: – Времени у нас достаточно, поэтому разумнее будет делать все последовательно. Попробуем начать с малого. Всё повторялось снова. Он говорил, а она смотрела и удивлялась про себя тому, как необыкновенно в нем сочеталось несочетаемое: от контраста пылающей кожи и серой прохлады глаз замирало дыхание. Расплавленный, кипучий металл вокруг серьёзного зрачка, просмоленные тенями ресницы, розовая гладкость, заключённая в неровные края шрама – как в обрамление. Как в контур. Хотелось дотронуться до этой узкой яркой полосы давно зажившей кожи, провести по ней подушечками и узнать, какова она на ощупь, почувствовать каждую шероховатость, каждый перепад рельефа за её пределами… Какаши-сенсей по-прежнему не спешил отпускать её руку, и чем дольше он держал её вот так, тем отчетливее Сакуре представлялось, будто кисть её сделана вовсе не из плоти и крови, а вылеплена из сливочного масла: сейчас она ощущалась размягченной, безвольной подтаявшей массой в его горячих ладонях. – Сакура, – знакомый голос ворвался в её наваждение гулким множащимся эхом и заставил встрепенуться. Сладкий морок слетел с Сакуры в ту же секунду. – Ты уверена, что в порядке? Можешь продолжать? – Да, – пробормотала она, не вполне понимая, что конкретно от неё требуется, – да, я готова… наверное. Какаши-сенсей смотрел на неё с вниманием и тщательно скрываемым беспокойством. – Если станет хуже, я сразу же остановлюсь. Даю слово. – Не беспокойтесь, Какаши-сенсей, – вяло отмахнулась Сакура. – Делайте всё, что посчитаете нужным. Я вам доверяю. Даже если её фраза и прозвучала двусмысленно, она этого не заметила. Какаши-сенсей немного помедлил, выпустил её руку из ловушки своих больших рук и тут же скользнул новым прикосновением вдоль запястья – к локтю, – всей поверхностью кожи вдоль её обнаженной кожи. Взялся мягко, но уверенно, оплёл своими невозможными, жаркими пальцами, от которых внутри всё дрожало и плавилось. Маска невозмутимости, покрывавшая его лицо вплоть до этой секунды, треснула, пошла глубоким надломом: складкой между сведенных бровей, длинной, прорезавшей лоб морщиной. Его дыхание сбилось, стало неровным и неглубоким, очертания губ под маской выгнуло до мучительной кривизны. Ему тоже было трудно. Быть может, ему было даже труднее, чем ей самой. Она видела его пальцы у основания своего предплечья – сведённые напряжением, белые-белые в тусклом свечении фонарика, – чувствовала, как сделался жёстче и требовательнее их хват, и ей хотелось только одного: чтобы он не останавливался. Чтобы невыносимый жар его присутствия захлестнул её с головой, придавил и объял полностью, чтобы Какаши-сенсей подмял её под себя, чтобы прямо сейчас опрокинул её на пол, растолкал её колени в стороны и опустился сверху всей тяжестью своего тела… чтобы сделал с ней всё то, о чем раньше даже думать не смела. – Сакура, – из-за гула крови в ушах невозможно было разобрать ни слова, но в движении губ под натянутой тканью Сакуре мерещилось её имя. – Какаши-сенсей… я странно себя чувствую, – полушёпотом выдавила она, ощущая, как лихорадочно горят её скулы, как удушливая краснота стекает ниже, на шею, в вырез безрукавки, как жгучее предвкушение охватывает всё тело, расползается наркотическим зудом под кожей и копится между ног. – Со мной что-то происходит, и я... Зубы стукнулись от назойливой мелкой дрожи, и Сакура замолчала. Рот мгновенно наполнился слюной – настолько вязкой и приторной, словно она только что умяла порцию данго под соусом. – Прости, – выдохнул Какаши-сенсей прежде, чем сжать челюсти до скрипа и отстраниться коротким, неровным движением. Пальцы его сорвались вниз, на прощание мазнув по чувствительной ямке в сгибе локтя, щекотно царапнули ногтями косточку… Из груди Сакуры вырвался шумный, судорожный всхлип. В тот момент она готова была сделать что угодно, лишь бы вернуть тепло его ладони на своей коже. И это по-настоящему пугало. Как только прикосновение разорвалось, поток чакры начал мельчать и постепенно иссякать, возвращаясь к прежнему состоянию. – Скажите, что вы тоже это почувствовали, а то я сейчас сгорю от стыда, – не поднимая взгляда, шепнула Сакура. Её всё ещё слегка потряхивало, она умудрилась невесть где потерять резинку, стягивавшую волосы в хвост, и теперь, когда прическа разрушилась, отросшие пряди падали ей на лоб, цеплялись концами за ресницы. Состояние Какаши-сенсея было ничуть не лучше её собственного: он какое-то время молчал, как если бы совсем не мог говорить, и дышал при этом так надсадно, будто только что вернулся с двадцатикилометровой пробежки. – Если тебе станет от этого легче, – он сделал глоток из фляги, а затем потянулся к общему складу их вещей, выудил оттуда кирпичик сухого пайка и разломил его надвое, почти четко по пунктирной линии. Взвесил оба куска в ладонях и отдал ей бóльшую часть. – Было действительно сложно, но ты хорошо держалась. Это я дал слабину. Извини. – Да ладно вам, – улыбнулась непослушными губами Сакура, принимая брикет из его рук, стараясь не задеть ненароком бледные пальцы. Нечего лишний раз себя будоражить, ей и предыдущей встряски хватило. Им обоим хватило с лихвой. – В чем я точно уверен, так это в том, что данная техника изначально была рассчитана только на одного человека. Наш враг просчитался, по его замыслу, меня не должно было здесь быть. Сакура невольно поежилась, стоило лишь вспомнить, как Какаши-сенсей закрыл её своим телом за секунду до хлопка и ослепительной вспышки. Если даже для неё самой это было полнейшей неожиданностью, что уж говорить о противнике. – И какой у нас план? – спросила она, отгибая фольгированную обертку и надкусывая угол спрессованного, тающего на языке концентрата: на вкус как жеваный песок, зато в питательности равных ему не было. Какаши-сенсей тяжело приткнулся плечом к стене, со щелчком размял шею. Почему-то Сакура только сейчас заметила, что его половина пайка так и осталась лежать нетронутой. – Если бы мне удалось восполнить чакру до определенного уровня и использовать Камуи, можно было бы попытаться перенести нас обоих в другое измерение. А оттуда уже куда угодно. Хоть прямиком в Коноху. Сакура едва не подавилась, когда это услышала. Всю её вмиг охватило оживление, ускорился пульс и загорелись щёки, даже еда больше не казалась такой уж отвратительной. – И вы молчали? Всё это время? – до глубины души изумилась она. – Ведь это же готовый план побега! Какаши-сенсей качнул головой – его облитый светом профиль неуловимо помрачнел, на веки легли глубокие матовые тени. – Всё не так просто, Сакура. Чакры слишком мало, и на данный момент нам известен лишь один способ её получения: через прямой контакт. Думаю, ты и сама это понимаешь. – Понимаю, – решительно кивнула она. – Так в чем проблема? – Проблема в том, – выражение его лица стало таким сосредоточенно-сложным, будто прямо сейчас он старательно подбирал слова у себя в уме, – что мы не знаем, как далеко всё это может зайти. Ясно одно: на открытой коже эффект сильнее, и чем обширнее площадь прилегания, тем больше чакры можно добыть. Насчет побочных явлений ты в курсе. – Значит, чтобы всё получилось, нам нужно раздеться, правильно я понимаю? – сухо, без единой эмоции в голосе, поинтересовалась Сакура. – Что ж. Я согласна. После этого её заявления у Какаши-сенсея отчётливо напряглись желваки на скулах, дрогнула рассеченная шрамом бровь под бликом протектора. – Стой, Сакура. Дослушай же до конца. Ты мыслишь в верном направлении, но не берёшь в расчёт риски. Мы уже пробовали, и, если помнишь, в тот раз ни к чему хорошему это не привело. Ещё немного – и ситуация вышла бы из-под контроля, – он ненадолго замолчал, устало потёр виски пальцами и продолжил, понизив голос. – Могло случиться что угодно, не остановись я вовремя. Нельзя допустить, чтобы это повторилось снова. Они смотрели друг на друга несколько бесконечно долгих мгновений – сквозь клубящийся дымчатый полумрак заточения, под звон тишины. В конце концов Сакура не вытерпела и упрямо поджала губы. – Вы беспокоитесь о рисках, но не учитываете, в каком положении мы с вами сейчас находимся. Вот этого, – она метнула взгляд в сторону скромных остатков провизии и наполовину опустошенных фляг, – нам надолго не хватит. Фонарик продержится и того меньше, он уже сейчас на последнем издыхании. Я уже молчу о прочих физических нуждах, которые нам с вами, вероятно, очень скоро придётся справлять прямо здесь, друг при друге, если мы отсюда не выберемся. Это, в сущности, мелочи. Какаши-сенсей выставил руку перед собой, жестом призывая её не продолжать. – Я знаю. Всё это, – произнес он медленно. Понимал ведь всё не хуже неё самой: ничего другого им не оставалось. Выбора не было. – Тогда заканчивайте играть в благородство и снимайте уже свою водолазку. И футболку тоже.

***

– Если хочешь, я потушу свет. Из-за спины послышался шорох мнущейся ткани, тонко звякнул о пол металл хитай-ате. – Не хочу, – не оборачиваясь, отозвалась Сакура. Потянула вниз собачку на вороте безрукавки – молния коротко взвизгнула, пошла клином и со щелчком разъединилась на уровне пупка, – зябко повела плечами, выскальзывая из одежды. Секунду поколебалась, ухватилась пальцами за тугую резинку под грудью и стащила с себя эластичный топ через голову: от прикосновения стылого воздуха соски моментально напряглись и затвердели, сделавшись предельно чувствительными. Она знала, что прямо сейчас Какаши-сенсей смотрит, ощущала на себе его взгляд, жидким огнём стекающий между лопаток, и не могла поверить в то, что совсем скоро он будет дотрагиваться до её обнаженного тела: губы и щеки сводило онемением от одной только мысли об этом. Дрожь гулко стучала от локтей к кончикам пальцев, никак не хотела униматься, и Сакуре на мгновение сделалось страшно: а что, если затея их заведомо провальная? Что, если она сгорит к чертям, едва успев почувствовать живое тепло кожи, ластящейся к её коже?.. Всё из головы словно ветром смахнуло, стоило лишь уловить близость Какаши-сенсея, внезапно оказавшегося у неё за спиной. – Не шевелись, – сказал он, придвигаясь вплотную, вытягивая согнутые в коленях ноги вперёд, почти параллельно её бёдрам. Окружая со всех сторон собою, своим горьковатым, древесно-прохладным запахом. Лихорадочный бой собственного сердца оглушал, рябь предвкушения прокатилась от макушки к кончикам пальцев ног, захлестнула томительной волной, отдалась пульсацией где-то внизу, в промежности: желание медленно набухало. И отчего-то упорно не покидало предчувствие, будто прямо сейчас она, Сакура, влипает во что-то серьезное. Наверное, ещё можно было остановиться. Если бы она действительно этого хотела... Не сказав ни слова, Какаши-сенсей притянул её к себе: перехватил поперёк живота так, что на миг в глазах потемнело, уткнулся гладким подбородком ей в плечо и выдохнул – трудно, мучительно, сквозь зубы. Его волосы мазнули ей по виску, густой дурманный запах накрыл с головой, и Сакура сдавленно застонала, трясущимися пальцами вцепилась в его запястье, выгнулась в слепом бездумном стремлении быть ещё ближе, ощущать каждый сантиметр его кожи своей кожей. Твердая, обжигающая грудь, прикипевшая к её лопаткам, пласт жестких тренированных мышц и быстрые удары сердца в спину… Чакра хлынула в каналы и тенкецу, наполнила их гудящим током жизненной энергии, стремительно разнеслась по всему телу. Мало, слишком мало. Ещё… – Ещё, – прошептала Сакура и сглотнула – горло аж защекотало, так оно пересохло. От жажды, от нетерпения. От желания, что не находило в ней выхода. Какаши-сенсей обессиленно опустил лицо, начертил прерывистую дорожку дыханием и мягко, невесомо, невинно поцеловал её в шею. Туда, где заканчивались волоски, – и они от этого встали дыбом. Всё её тело дёрнулось в едкой, выламывающей судороге, сотряслось под монотонный звон в ушах. Тугой, колючий жар в голове, бешено колотящийся пульс и всхлипывающий шелест вдоха. Твёрдое, горячее, абсолютно недвусмысленное давление на поясницу. Влажное прикосновение губ на мочке её уха, на скуле, в самом уголке рта... Ещё мгновение – и она повернулась бы в тесном кольце его рук, опустила бы ресницы, сама обвила бы его шею и встретила бы его поцелуй полуоткрытыми губами, скользящим мягким языком. Не успела. Какаши-сенсей отстранился секундой раньше: с одышкой, как после кровавого боя, с охваченными тремором ладонями – весь словно сжатая, нервическая пружина, напряженный так, что видно было каждое сухожилие, каждый мускул. – Только попробуйте за это извиниться и, клянусь, я вас ударю, – точно так же задыхаясь, сбивчиво выговорила Сакура. Села вполоборота, машинально прикрывшись руками, уперлась невидящим, всё ещё чуть затуманенным взглядом в его ключицы и только потом подняла голову. Моргнула, не поверив своим глазам. И ещё раз – с усилием, до темных расплывчатых пятен под веками: ещё никогда прежде ей не доводилось видеть Какаши-сенсея без маски. Взгляд метался, не в силах зацепиться за что-то одно, потому что каждая мелочь и открывшаяся черта в чужом лице – знакомом, и совершенно незнакомом одновременно – казалась необыкновенной, притягательно-новой. Прямой нос, правильные линии скул и подбородка – настолько безошибочные и чистые, словно их выводили резцом; крохотный сгусток цвета, плоская родинка под нижней губой. – Вы… – только и смогла выдавить из себя Сакура. Какаши-сенсей отвёл спутанные волосы со лба, посмотрел на неё потемневшим, тяжелым, выматывающим каким-то взглядом: серовато-стальная ещё недавно радужка была теперь сумрачной, грозовой, а в провале зрачка можно было и вовсе потеряться. – Что? – спросил севшим до хрипоты голосом. Полузакрытая статичная поза, в которой он сидел, очень напоминала группировку перед прыжком, и на долю секунды Сакуре померещилось, будто ещё чуть-чуть – и он потеряет над собой контроль: сорвётся с места коротким опасным движением, сграбастает её и притиснет к полу так, что рёбра заломит, так, что уже не вывернешься… даже если захочешь. – Странный вы, вот что, – пробормотала она вместо нужных слов какую-то нелепицу. С трудом оторвала взгляд от его влажных губ, пряча растерянность. Какаши-сенсей ничего на это не ответил: молча протянул руку, подобрал с пола жалкую тряпочку распахнутой безрукавки и подал ей, избегая даже смотреть в её сторону. – Оденься. Я отвернусь. Сакура перевела глаза вниз, на сбившуюся в складки, выцветшую в лучах фонарика ткань. Ткань, наверняка всё ещё хранящую запах её тела, зажатую сейчас в широком, крепком кулаке. – Нет, – тихо, но твердо сказала она. Лицо Какаши-сенсея едва выступало из густого полумрака, но даже в профиль было видно, что ноздри у него напряглись. – Пусть я точно не знаю, сколько чакры нужно, чтобы использовать Камуи, но то, что я чувствовала тогда… – Сакура запнулась, отчаянно розовея лицом, пытаясь ухватить за хвост стремительно ускользающую мысль, – я хотела сказать, что на этот раз чакры было действительно много. Гораздо больше, чем во все предыдущие попытки вместе взятые. – Да. Так и есть, – сухо подтвердил Какаши-сенсей, по-прежнему не двигаясь с места, даже головы не поворачивая. Застывшая линия плеч, строгие очертания подбородка и подъёма шеи, неулыбчивые губы. Просто олицетворение неприступности. – Вы ведь и сами всё понимаете: глупо останавливаться, когда мы уже зашли так далеко и вплотную подобрались к цели. Нужно просто снять оставшуюся одежду, только и всего... – Сакура. Она спешно отняла от груди одну руку и положила её ладонью вниз на его дрогнувшее запястье. Стиснула так крепко, как позволяли костяшки пальцев, – чакра затеплилась тоненьким, робким ручейком внутри, в сладко сжавшейся глубине. У самого сердца. – Видите? – победно вскинула ресницы она. – Чакры столько же, но отклик тела изменился. Мы с вами, сами того не замечая, постепенно приспосабливаемся, учимся бороться с этой техникой. Какаши-сенсей слушал со сдержанным вниманием, собственная уверенность придавала сил, и Сакура бесстрашно повела прикосновением выше, вдоль выпирающей косточки у основания кисти, вдоль свода локтя, вдоль упругого бицепса под натянутой туго кожей. Сместилась немного в сторону и, на миг замявшись, приложила раскрытую ладонь к груди – к самому её центру. Прямо под пальцами мощно и быстро билось большое сердце, каменной твердостью проступали мускулы. Голос внезапно перестал её слушаться, скатился на задавленный полушепот: – Мы можем себя контролировать. Почему вы не хотите этого признать, Какаши-сенсей? Почему вы мне так не доверяете?.. В горле застрял склизкий комок, и на нижних веках задрожали слёзы – стыдные, жгучие, никому не нужные слёзы, – Сакура даже поразилась тому, как незаметно они подступили. Она уже и забыла, каково это – плакать. Какаши-сенсей вздохнул и осторожно приобнял её за плечи одной рукой, привлёк к себе почти вплотную: расстояние между ними сделалось исчезающе-малым, схлопнулось до считанных миллиметров, и даже эта узкая полоска пустого пространства моментально нагрелась от взаимного притяжения. Настолько, что, казалось, должна была вот-вот заискрить и воспламениться. – Не в этом дело, Сакура, – проговорил он ей в волосы, коротко прижавшись губами прямо над ухом. У Сакуры от одной лишь его близости, помноженной на звук голоса, живот потянуло сладкой истомой – между ног растеклось пульсирующее тепло, и стало влажно. Очень. – Если я кому-то и не доверяю, так это себе. Потому что, когда мы полностью разденемся… – он остановился, набрал в легкие побольше воздуха, как перед глубоким погружением, и добавил уже тише: – Словом, нет никакой гарантии, что я сумею удержать себя в руках. – Вот как, – она облизнула пересохший рот и попыталась побороть короткий приступ дрожи, прострелом взлетевшей вдоль позвонков. Не вышло. – И что будет? Что вы… можете сделать? Обнимающая рука исчезла из-за спины и незаметно переместилась вперёд – к ней добавилась ещё одна: Какаши-сенсей аккуратно взял Сакуру за плечи, отстраняя. Тенью навис над её лицом – так близко, что его дыхание тронуло переносицу, рассеялось бегущими мурашками по коже. Посмотрел сверху вниз коротко и остро, и этот быстрый, почти мимолётный взгляд из-под опущенных ресниц был словно удар под дых. – Не стоит меня дразнить. Особенно сейчас, – хмуро предостерёг он. Несильно сжал пальцы для большей убедительности – хватило и такой малости, чтобы её рассудок вновь помутился. – Ничего хорошего из этого не выйдет. Кровь влажно ударилась Сакуре в виски – голову заволокло кипучим жаром, и слова понеслись вперёд мысли. – А если я скажу, что хочу этого? Что хочу… вас, – голос был такой, что все эмоции наружу. – Разве есть в этом что-то дурное?.. Сакура видела, как всё в его лице встрепенулось, как дрогнул широкий разлет бровей, как отчётливо потемнела зазубрина шрама под нижним веком, как все красивые, излишне правильные черты исказились вдруг в подобии муки. Прошла всего секунда – и от этого бесконтрольного всплеска эмоций не осталось и следа: всё улеглось под маску отстранённого спокойствия. Какаши-сенсей склонился ещё ниже и мягко, целомудренно, почти по-отечески прикоснулся к её лбу губами. Сакуре хотелось плакать. Так это было несправедливо. – То, что ты сейчас испытываешь, почти наверняка объясняется влиянием вражеской техники, – от его слов во рту стало горько, до боли защемило за рёбрами. – Всё пройдёт, как только мы отсюда выберемся. Обещаю. Сакура аж отпрянула, так обожгло её яростным негодованием. Внутри одновременно взметнулись злость и обида. Нехорошая, страшная смесь. – То есть, хотите сказать, что моё влечение к вам ненастоящее? Фальшивое, выходит? – уязвлённо поджала губы она. Резковато вскинула подбородок и спросила дрогнувшим, неестественно высоким голосом: – В вашем случае тоже так? Какаши-сенсей отозвался не сразу, и воздух между ними успело ненадолго стянуть душной, звенящей паузой. – В моем случае – это другое, – он окончательно отпустил её и отодвинулся, уводя взгляд в сторону. – Как бы там ни было, сейчас есть вещи поважнее этого. Сакура совершенно внезапно растерялась и даже забыла переспросить, что же на самом деле означало это загадочное «другое». Соберись, соберись, соберись же, наконец! – Да. Вы правы, – она широко провела ладонью по лицу, стряхивая вязкое оцепенение, и покрепче прижала грудь локтем: мысль о том, что совсем скоро надобность прикрывать что-либо отпадёт сама собой, отзывалась дрожью в коленях, расползалась легким горением под кожей. – Мы и так потеряли слишком много времени. Нужно продолжать.

***

Зябко не было, как не было неловкости или смущения. Зато был жар пульса, было загнанное дыхание Какаши-сенсея в изгибе её шеи, шероховатая прохлада пола и его тело – упругое, сильное тело, обнимающее, строгое в линиях, несдержанное в желаниях, – почти что топка для скопившегося напряжения. То, как он держал её спиной к себе, как оплетал её ноги своими ногами и прижимался бёдрами; то, каким твёрдым и горячим был его член, прислонившийся к её пояснице… всё это сводило Сакуру с ума. Происходящее между ними ощущалось совсем не так, как в прошлые разы: намного пронзительнее и ярче – до вязких пятен перед глазами и поджавшихся судорожно пальцев, до чувства ускользающей реальности. Кровь и чакра бурлили, переполняя гнетущим томлением изнутри, низ живота исходил зудом, язык намертво присох к нёбу и отказывался шевелиться. Да и что бы она могла сейчас сказать?.. Близость Какаши-сенсея спалила остатки разума. Он отвёл в сторону упавшие ей на лицо волосы, заправил за ухо несколько прядок – пальцы плохо его слушались, мелко подрагивали в полутьме: фонарик стремительно догорал, отдавая последний свет. – Ты как? В порядке? – прошептал, едва касаясь губами её кожи. Сакура на чистом порыве выгнулась навстречу этим губам, теряя дыхание, подставляясь под смазанный, щекотный поцелуй, пришедшийся в висок. – Сакура… Ещё никого и никогда в своей жизни она так сильно не хотела: до полного умопомрачения, до тёплой влаги, стекающей по бёдрам. Она знала, что это взаимно, ощущала лопатками неровную, ускоренную дробь сердца Какаши-сенсея и влечение, разлитое огнём в его венах; чувствовала, как его член скользил по натёкшей смазке, в жаркой тесноте между их телами. – Какаши-сенсей, – сорванным, неверным голосом позвала она. Сил хватило лишь на то, чтобы едва-едва повернуть лицо и попытаться словить его взгляд поверх плеча. – Пожалуйста, скажите мне правду: этого мало? – Мало, – проговорил он разбитым, упавшим полушёпотом, бессильно упираясь гладкой переносицей в её скулу, цепляя ресницами бровь. – Совсем немного не хватает. Мало. Мало места, мало воздуха, мало чакры. Слишком мало его. Ещё... – Эта техника, она как будто вынуждает нас… – у Сакуры губы еле двигались, стянутые сухой корочкой, прихваченные окоченением. Слова мучительно собирались во фразы. – Если мы с вами сделаем это… – Сакура, – поспешно оборвал её Какаши-сенсей. И до скрипа сцепил зубы, давя стон, когда она притерлась теснее – ягодицами вдоль крепкого, каменно-напряженного стояка, спиной по груди, задевая тёплую, отмеченную шрамами кожу. – Нельзя. Это не выход. – Если мы попробуем… – упорно продолжала Сакура, отводя назад руку и запуская пальцы ему в волосы, притягивая ещё ближе, ловя едва слышный вздох у самого уха, – есть ли шанс, что это поможет? Я хочу знать, Какаши-сенсей. Не лгите мне. – Да, – глухо проговорил он после недолгого молчания. – Шанс есть. – Вы ведь тоже этого хотите. У вас эрекция, я же чувствую… – она повернулась в его объятиях и оказалась с ним лицом к лицу. Прислонилась своим лбом к его мокрому от пота лбу, изо всех сил стараясь не смотреть вниз, туда, где скользкая головка горячо и влажно касалась впадины её пупка, оставляя густой прозрачный потёк. – Сакура. Буду честен, я бы очень, – он сглотнул. Зажмурился так, что беспомощно дрогнули ресницы, – очень этого хотел. Но не так. Не вынужденно, не под действием дзюцу... – А вы уверены, что всему виной именно дзюцу? Перед взглядом двоилось, пальцы Сакуры жили своей жизнью на чужой коже: гладили открытое горло, обводили перекатывающийся выступ кадыка и твёрдую линию челюсти. Прижимались к сухим, налитым пульсом губам – кровь в них колотилась ничуть не тише, чем в паху, которым Какаши-сенсей касался её живота. – Не уверен, – его дыхание вибрировало прямо под подушечками, слова обжигали, отдавались гулом в опустевшей голове, – но мне не хотелось бы проверять это таким способом. Сакура слабо, блекло улыбнулась. С полминуты он смотрел своими дождливыми, пронзительно-серыми глазами прямо ей в душу. – Никогда бы не подумала, что вы такой правильный. Днями напролёт свои пошлые книжки читаете, а сами… Тонкий уголок рта под её пальцами двинулся – тревожная морщина возле него ненадолго разгладилась, стала почти невидимой. Так и подбивало прижаться к ней губами, дотронуться языком… стереть её, убрать насовсем. Поцелуем. – Книжки тем и хороши, что позволяют избежать многих ошибок во взаимоотношениях, – проговорил Какаши-сенсей, полностью спрятав тень улыбки на своём лице. Невесомо повёл по её спине ладонями – жарко, ласкающе, невыносимо. Безнадёжно мало. – Я обещаю тебе, что мы вернёмся к этой теме позже, когда отсюда выберемся. Если, конечно, ты всё ещё будешь этого хотеть, – он ненадолго закрыл глаза и, когда открыл снова, пелена наваждения в них уже растаяла. – А сейчас нам нужно взять себя в руки, объединить усилия и постараться придумать альтернативу. Понимаешь?.. Сакура вскинулась, посмотрела зло и негодующе сквозь слёзы: липкое разочарование просто захлестывало её изнутри. – Да поймите же вы, наконец: других вариантов нет! – она выпуталась из его объятий, перекатилась на спину и накрыла лицо руками в полнейшем опустошении и бессилии, сгорая от невыплеснутого желания, задыхаясь от давящего жара в груди. – Нет никакой альтернативы!.. – Сакура, – позвал её Какаши-сенсей, привставая на локте следом, фактически нависая сверху – опасно, беспечно. Так, будто в самом деле не понимал, к чему такая мелочь могла их обоих привести. В его голосе клокотало что-то задавленное и невысказанное, но Сакура уже просто физически не способна была думать ни о чем, кроме мягко окутывающего тепла его тела, таких близких сейчас губ и их общего, одного на двоих возбуждения. Смотрела в темные, отчаянные глаза напротив, а у самой сердце билось быстро-быстро, словно у голубя, попавшего в силок. – Какаши-сенсей, пожалуйста, – прошептала она, чуть не плача, оплетая его шею руками, привлекая к себе, буквально заставляя лечь сверху и прижаться грудью к груди. Мысли разом вымелись прочь из головы, внутри всё сжалось сладко и требовательно. – Я хочу. Сделайте это со мной. Умоляю, не мучайте ни себя, ни меня… это какая-то пытка, – она вязла в его взгляде, точно в разлитой чёрной смоле, и даже не пыталась выплыть. Где-то сбоку замерцал в предсмертной агонии фонарик, озарил внезапным вспыхиванием его влажные веки, рассыпал по коже серебряные искры – последние крохи ускользающего света. А потом на мгновение стало совсем темно, и тогда Сакура сказала беззвучно, одними губами: – Мне уже давно не тринадцать. Я не буду жалеть. Всё, что происходило после, смазалось во времени и пространстве – так это было восхитительно. Она помнила, как Какаши-сенсей придавил её своим жестким, сильным телом, как подложил ладонь под её затылок и притянул к себе для поцелуя – и вместе с льнущей горячей кожей к ней прильнуло стойкое ощущение правильности и необратимости всего, что должно было вот-вот между ними произойти. Места осторожности давно не осталось: они сталкивались губами и языками снова и снова, как обезумевшие, пока в груди не начало жечь от нехватки дыхания; переплетали пальцы, цеплялись друг за друга в непроглядной темноте, как если бы тонули. Чакра гудела, неслась сплошным безудержным потоком, вожделение – терзающее, ненормальное, до дрожи острое – накрывало с головой, давило на солнечное сплетение, размывало очертания реальности. Узор чужой кожи горел у Сакуры под ладонями, её разведённые ноги мелко тряслись в коленях, упирались пятками в крепкую поясницу, от влажных прикосновений губ к шее хотелось стонать в голос. А потом эти прикосновения переместились ниже, на ключицы, на грудь – и сдерживаться стало уже невозможно: Какаши-сенсей вобрал в рот сосок вместе с ареолой, жарко и мокро обвёл его по кругу языком, прихватил губами и медленно отпустил, остужая своим дыханием. Погладил Сакуру по обнаженному боку, когда она, дрожа и выгибаясь под ним, бездумно сжала пальцы позади его шеи, притягивая обратно. – Пожалуйста… – она сама толком не понимала, о чем именно просит. Ей хотелось всего и сразу, в голове в такт биению крови набатом звучало лишь «ещё-ещё-ещё». – Я так сильно хочу. Не могу больше... Какаши-сенсей упёр руки по обе стороны от её лица, подтянулся выше – так, что теперь их носы почти соприкасались, – и Сакура вслепую подалась ему навстречу, прижалась губами к разгоряченным тяжелым дыханием губам. В темноте, под пальцами, каждая черта и деталь мимики оживала, обретала объём и несла в себе эмоцию: колкие изгибы бровей, неровные края старого шрама, щекотное трепетание ресниц, зажмуренные до складок веки… Весь он – огонь, бушующий под тонкой оболочкой. Потяжелевший, налитый твердостью член касался её промежности, мучительно проскальзывал головкой прямо по входу: просто до ужаса хотелось обхватить его ладонью, сжать, пару раз с силой провести по всей длине, а затем направить в себя. Закусить губу, двинуть бёдрами навстречу – до сорванного стона, до сладкого ощущения наполненности и давления внутри – и поймать губами ответный, едва родившийся вздох. Быть ближе, быть одним целым. Фонарик ненадолго ожил, разбавил угольную черноту, мазнул скупым прозрачным бликом по щеке Какаши-сенсея: как раз в этот момент он оторвался от неё и посмотрел сверху вниз своими темными, переливчатыми, словно оплавленный свинец, глазами. – Точно не передумала? – спросил и облизнул мокрые губы. – Какой же вы, всё-таки... – не удержалась от улыбки Сакура. – Какой? – неожиданно серьезно уточнил Какаши, цепко прищурился. На лице его застыло напряженное, малопонятное выражение. Аж подбородок заострился. – Хороший, – очень тихо сказала Сакура, даже не целуя – обозначая касание, рисуя сухим прикосновением к скуле, к уголку глаза, ко лбу, бегло, кратко, лаская, заставляя снова забыться. Их обоих. – Непривычная характеристика, – он был так близко, говорил, обжигая её кожу дыханием, и опять смотрел, смотрел не отрываясь, и во взгляде у него плескалось пламя. – Не уверен, что она мне подходит. – Вы к себе несправедливы. Они оба путались в своем нетерпении, как путались её пальцы в его волосах; её колени давили его бедра почти беспощадно, между ног уже давно было нестерпимо скользко от собственной влаги и потеков предэякулята. Сакуре казалось, что, помедли Какаши-сенсей ещё хотя бы минуту, – и она абсолютно точно сойдёт с ума. В тот миг, когда её голые бёдра обхватили горячими ладонями, когда её безо всякого труда приподняли, вернули обратно на разбросанную по полу одежду и накрыли сверху раскалённым мощным телом, сознание Сакуры начало стремительно уплывать: ногти беспомощно царапнули чужую спину, едва не сорвались вниз, лишь в последний момент зацепились за твердые изломы лопаток, спрятанные под гладкой кожей. Какаши-сенсей сбито, хрипло выдохнул ей в ключицы, торопливо запустил руку между их телами и сомкнул пальцы у основания своего члена. Припал на согнутый локоть, нависая сверху, – близко-близко-близко, – притёрся жарко, тесно, так, что мурашки вдоль низа живота побежали. Сакура не то вздохнула, не то всхлипнула, и в этом звуке было поровну желания и похоти. – Чёртово дзюцу… – почти прошипел он, роняя голову ей на плечо, касаясь её кожи губами, опаляя шёпотом. Его предплечья мелко дрожали, исчерченные венами, одеревеневшие почти до треска. Волосы растрепались, местами склеились прядями. Нажим усилился – головка мягко раздвинула складки и вошла внутрь, обжигая влажной, возбужденной пульсацией, с лёгкостью минуя вход, проталкиваясь глубже. Сакура задохнулась стоном. Сжала крепче пальцы, дотронулась до липкого от пота виска и выговорила одними губами: – Давайте же… Хотела сказать что-то ещё, но не успела: «что-то» стерлось и померкло, когда Какаши-сенсей двинулся в первый раз – до клокочущего вскрика, до сведенной судорогами поясницы и до брызнувших слез. Чакра ударила через край, снесла к чертям все вражеские блоки – Сакуре этого хватило, чтобы потолок и стены поменялись местами: звон в ушах, оглушительный рокот крови, слёзы по щекам и гулкая пустота, почти обморочная, в голове. Сознание ускользало прочь, веки опускались сами собой, сонные, налитые тяжестью изнеможения. – Дыши, Сакура, дыши, – она чувствовала эти слова кожей на шее. – Ну же, дыши. Посмотри на меня... Знакомый голос звал, помогал зацепиться за действительность, вытягивал обратно, наверх, из темного провала беспамятства. Маленькая ладонь тонула в большой, пальцы сплетались – вновь и вновь, – Какаши-сенсей изо всех сил пытался не сжимать их, но она давила сама, до слышимого хруста, до впившихся ногтей и саднящих костяшек. Лишь бы больше не отпускать. Он был рядом: коротко и быстро дышал приоткрытым ртом, держал за руку, смотрел на нее замутнёнными, полубезумными глазами, и в этом взгляде умещалось сразу всё – и страсть, и влечение, и боль, и настоящее, неподдельное, пугающее своей глубиной чувство. Ещё никто и никогда в жизни не смотрел на Сакуру так. Ещё ни разу ей не было настолько хорошо прежде. Шероховатые, обветренные прикосновения на бёдрах и ритм – сильный, несдержанный, горячечный, приятно-скользкий. Правильный: до долгих спазмов и прижавшегося к нёбу намертво языка, до дрожи, бегущей от затылка к пальцам ног. Адреналин в венах, загнанное трепыхание собственного сердца где-то под горлом и острое, выкручивающее всё тело удовольствие. Не просто секс. – Чакры хватает, – произнёс Какаши-сенсей в считанных миллиметрах от её губ. Сакура сдавленно застонала в ответ, привстала на лопатках и толкнулась языком в его рот, вовлекая в жаркий, мокрый, совершенно бесстыдный поцелуй. Скрестила щиколотки на его пояснице, ухватилась ослабевшими пальцами за спину и зашептала, словно в бреду лихорадки: – Пожалуйста, ещё немного… не останавливайтесь, – он и не думал останавливаться: двигался длинными, пронзительными рывками, раз за разом заполнял её изнутри, впечатывался бёдрами между её раздвинутых ног так, что слова приходилось выплевывать вперемешку со стонами. – Долго тянуть нельзя, поток может ослабеть, – Сакура не видела его лица, но готова была поклясться, что в этот момент он хмурился. – Будет лучше, если ты сядешь сверху. Не хочу тебя придавить, когда окажемся в другом измерении. Одна только мысль о том, что всё это вот-вот прекратится, ввергала её в слепую всеобъемлющую панику на грани истерики. – Ещё чуть-чуть… всего пару минут, прошу! – Сакура, – Какаши-сенсей замер. Нежно, успокаивающе провёл пальцами от бедра к колену, воздушно очертил чашечку и, не разрывая прикосновения, медленно вернулся обратно. Сакура сглотнула, сделала глубокий вдох и разлепила мокрые ресницы: потолок перед её взглядом покачивался, словно купол палатки под шквальным ветром. – Прошу, послушай меня. На перемещение уйдёт всего несколько мгновений. Мы обязательно закончим позже, после того, как выберемся отсюда, ладно? Она кое-как приподняла голову, смахнула с лица упавший растрёпанный локон, посмотрела прямо ему в глаза и спросила негромко: – Обещаете? – Обещаю.

***

Сидеть на Какаши-сенсее верхом – лицом к лицу, взглядом ко взгляду, – чувствовать его в себе полностью, ещё ярче и глубже, чем прежде, оказалось ничуть не проще. Наоборот. Белые осколки лучей скользили по его губам, бликовали на переносице, дробились мерцанием и делали радужки дымчато-стеклянными. – Готова? – Сакура успела увидеть, как приоткрывается на вдохе его рот, до того, как свет полностью погас. На этот раз – уже окончательно. Она зажмурилась, покрепче прижала к боку наполненный их общими вещами рюкзак и наощупь нашла ладонь Какаши-сенсея в налитой бесцветием, сплошной мгле. – Не отпускайте меня. Что бы ни случилось, – сказала уверенно и твердо, всеми силами концентрируясь на ощущении его близости, на обволакивающем тепле большой надежной руки. Доверясь и доверяя. – Больше никогда, слышите, Какаши-сенсей? Страх перед неизвестностью рассеялся, словно его никогда и не было. В конце концов, куда бы их двоих ни забросило, где бы им ни довелось оказаться и что бы их ни ждало впереди – пока они вместе, они справятся с любыми трудностями. Какаши-сенсей привлёк её к себе свободной рукой, стиснул в объятии так, что дыхание сбил. – Я держу тебя, – прошептал, едва касаясь губами шеи, скользнул пальцами ей в волосы и повторил: – Держу, Сакура.

Камуи!..