Убежище

      Голод раздирает гортань до самого мяса хриплыми вскриками озябшего и застывшего натянутой струной тела на мокром полу.       Голод расчерчивает подбородок на две кривых части блестящей нитью слюны – алой, от прокусанной панически кожицы на нижней губе.       Голод протягивает руку с доброжелательной улыбкой и впивается черепашьими ногтями в низ живота, связывая и разрывая.       Его слишком много здесь, в месте без времени и пространства, с фантасмагорическими тенями на стенах и искаженными лицами между ними – они зовут, стонут и слишком часто молчат, позволяя изорванной ткани на её плечах оглушительно скрипеть мокрой клеёнкой, привлекая ненужное внимание белоснежных масок, пустых провалов глаз и окровавленных повязкок на лицах.       Голод зовёт сначала постоянной дрожью меж рёбрами, засыпает в глубине колючим комом, незаметный почти – чтобы после изорвать слизистую зубчатыми кухонными мясорубками со следами чужой крови, создавая новые блюда из слишком знакомых ингредиентов, из старых снов, из настоящих кошмаров и из того, что здесь называют реальностью.       В спираль сворачиваются лица, дома, те иссохшие скелеты на месте зеленевших кроной деревьев – их картинки Шестая видела в книгах Сторожа, меж рядов кривых строчек, — в этой темноте и чернила – кровь.       Она помнит лес.       И пропасть.       И падение.       Но не своё – чужое; то, лица которого она не помнит, имени которого не знает, и образа которого не видит в коротких снах, наполненных до самой макушки всполохами голода и боли – у него кажется глаза большие, нарисованные цветными карандашами, и всегда спрятанные под другими.       Шестая сворачивается клубком на узкой койке в окружении старых фотографий какой-то-там-жизни – давно уже не своей, но точно чьей-то – у неё ладони изорванные в кровь до розоватого мяса деревянными щётками, пол под ногами раскачивается колыбелью и голод зовёт острым скрипом сухих прутьев по желудку – рьяно, обезоруживающе и безостановочно.       Она не помнит как это – быть сытым; как и лица под пакетом – точно, это был именно он, старый, мокрый, засаленный и дырявый; а ещё – шероховатую ладонь в своей собственной, которую она так легко отпускает.       Здесь сны и кошмары – одно и то же, серый мох дышит на стенах и опадает белыми хлопьями – кажется, это зовётся снегом – на спрятанную под заплатанную тканью макушку.       Пространство смывается водой, закручивается катушкой ниток и поет женским голосом, шелестит телевизионными помехами и старыми историями.       А затем она слышит море.       Далёкое, вязкое, грязное, с неясными тенями в кисельный толще – все они звали это морем – и тени, и кто-то с-глазами-под-глазами и чавкающие взрослые, но верит она только одному – у него длинные руки, тёмный силуэт и невероятно мягкий, свежий, набухший пряностями хлеб в ладонях – она пожирает его быстро, едва не проглатывая собственные зубы – так свет её зажигалки пожирает тьму, так огонь пожирает высушенную мебель, так голод пожирает её в ответ.       В этом мире нет соли – Шестая, кажется, помнит что такой вкус имеет ржавый металл.       А ещё слёзы.       И кровь.       Потом она снова видит лес.       И город в тумане.       Длинный, бесконечный и грязный – совсем как восковая гладь того, что он они зовут морем.       Со временем менялся только город, сгущая тени под низкими крышами, искажая пространство вечной петлёй и скрадывая последние изгибы, напоминающие о реальном, что скрыто в глубинах тихим шёпотом из-под щелей между половицами в крохотной хижине на самой кромке сна-кошмара.       Человек из тени оставался неизменным, как и её пестрый плащ, слишком заметный в мире, где лучше не попадаться на глаза.       У него горячие ладони – широкие, сухие, крепкие.       И холодная ткань на груди.       Полы шляпы режут сталью под обнажённым фетром и на рукаве нить вьётся ядовитым ужом.       Она отмывает ледяной водой чужую кожу от кровавых корок и меховых следов плесени, что покрывают бесформенные тела ракушками и водорослями, и вспоминает иногда собственную ладонь, что так легко отпускает чужие пальцы.       Рука человека-из-тени держит всегда очень крепко её по-птичьи хрустко тонкое запястье.       Пока город тонет в чёрном дожде.       Там патрули, стаи собак, люди без лиц и глаза – мёртвые, пустые, зрячие, поглащённые огнём и огонь дающее, живущие во тьме и рождённые светом.       Их много.       Но голода всё равно больше.       Она почти ласково впивается зубами в живую и горячую ладонь у своего лица, утопая в солёной влаге чужой крови, разрывая шероховатую мякоть с приглушённым стоном – Человека-из-тени руку не убирает и молчит – у него глаза тоже всегда во тьме – и тогда Шестая плачет, горько и надрывно, сплёвывая всегда голодного демона из своего рта, и перевязывает кровоточащую рану куском собственных шорт.       Он достает перемазанной алым ладонью со следами её зубов из внутреннего кармана ещё горячий кусок воздушного хлеба, и Шестая впервые делит его с ним.       Она находит заброшенную хижину на окраине города и той же ночью видит, как спит тот, кто всегда выходит из тени.       Закинув длинные ноги на погасший камин, опустив шляпу к самому подбородку и прижимая её макушку к холодной груди горячими руками.       Она скидывает плащ, сливаясь с окружающими тенями – она не помнит сколько ей лет и зовёт себя цифрой на собственной кровати из логова Сторожа.       Они уходят с рассветом, растворяясь в дымке – и в этом уродливом и сломанном мире у неё осталось только одно место, куда можно вернуться.       Там узкая койка на двоих       и руки, которые никогда не отпустят.