Давно не трепетная лань

Её дом никогда не был безопасным местом. Сначала они жили втроём: мама, папа, и сама Марита. Временами с ними жил ещё и старший брат, но он то появлялся, обещая ей самую красивую куклу и книжки про прошлое — динозавров и девушек в красивых платьях, то исчезал, не обещая даже вернуться. Она никогда не умела загадывать желания. Задувая свечи деньрожденного торта, она обычно желала мир во всём мире или что-то похожее. Но в свой седьмой день рождения Марита сказала, что хочет братика. Боги услышали её желание. А может и не боги. В конце лета, в красивое число — день, месяц и последние две цифры года совпали — их стало четверо. Ненадолго. После очередного набега старшего брата, Марита снова стала единственным ребёнком в доме. Капризный голубоглазый младенец исчез. Потом пропали и родители. Сначала исчез отец. Пропал среди ночи. Марита видела, как утром мама закрыла входную дверь. На столике возле входа лежали ключи. Теперь их снова было трое: мама, Марита и явившийся переночевать брат. У мамы был дар. Мама была оракулом, предсказывающим только плохое. И всё предсказанное сбывалось. Она всегда говорила бросать и уходить без оглядки. Не класть душу на алтари и беречь её пуще глаза своего. Марита не понимала, зачем. Её собственные глаза не были ценностью. У мамы и брата — прозрачные и пронзительные, как весеннее небо, Марита сначала обижалась, что такая драгоценность досталась не ей. Её — подслеповатые, некрасивые, мутные. И зачем такие беречь? И зачем беречь то, что стоит меньше блёклых глаз. Мама всегда говорила, что он слишком похож на отца, что он утянет Мариту на дно. Так и случилось. После отца, спустя несколько лет, исчезла и мама. В тот день Марита спешила. Она сбежала по эскалатору вниз, прижимая к себе пухлую папку, в последний момент успела в мигающий красным вагон. «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция». Марите было всё равно, какая там следующая станция, она листала в телефоне карту, прокладывая маршрут, и мысленно уже стояла в кондитерской, выбирая тот-самый-торт среди сортов наполеонов. Сама она такое не ела, считая редкостной гадостью, но сейчас искала не для себя. Не её праздник, не ей привередничать. Когда вежливый женский голос снова посоветовал быть осторожной, Марита подняла голову от экрана. Сердце ёкнуло. Она ехала в другую сторону. Двери закрылись, поезд тронулся. Марита выдохнула. Она опоздала. Когда она приехала домой, сжимая в одной руке папку, в другой торт, в третьей бутылку просекко — на самом деле у неё было всего две руки, но иногда самой себе она казалась Шивой — её ждали у подъезда. Шмякнувшийся на землю торт было жаль до ужаса. Марита надеялась, что плачет она из-за этого. Тогда остальное можно списать на несвежую булочку, перехваченную по дороге. Или дурной сон. Так из дома исчезла и Марита. В приюте было не так плохо, как могло показаться. Её не трогали. Возможно, благодаря ключику на шее, хранившему в себе тоненькое блестящее лезвие. Цепочка была достаточной, как для того, чтобы хранить милую цацку под подушкой, так и для того, чтобы ненароком придушиться ею во сне. Возможно, она казалась всем сумасшедшей. Всепрощающей альтруисткой, подставляющей вторую щёку, улыбающейся благостно. Она помогала бинтовать раны тем, кому это было нужно, рассказывала сказки тем, кто слушал, и целовала в вискИ детёнышей, грозящих вырасти в свирепых хищников. А те сами подставляли лобастые морды под осторожные шершавые поцелуи. Её любви хватало на всех. Иногда Марите казалось, что всепрощения и привязанности в ней за двоих. Марита была девочкой взрослой. Поэтому немного месяцев спустя она вернулась домой. В гулкой тишине квартиры раздавалось только мерное капанье из крана. Тот подтекал уже лет пять, не меньше. На столе стояла непочатая пачка туалетной бумаги, покрытая ровным слоем пыли. Как и всё здесь. Рядом лежала выцветшая газета трёхлетней давности. На крохотной кухне пахло нагретой пылью — солнечная сторона — и покинутостью. Он припёрся, когда Марита уже отчаялась оттереть бурые пятна с пола. Она сидела на стуле, поджав под себя ногу. На полу стояло ведро и сиротливо лежала тряпка. И канцелярский нож. Но засохшая кровь намертво въелась в швы паркета. Брат обошёл по дуге и уселся напротив. Против обещанного маме «забыть и никогда не помогать», Марита не выгнала его из дома. Хотя была уверена в том, что он ушёл бы, хлопни она дверью. Где-то в ней жила неистребимая надежда на лучшее в каждом отдельно взятом человеке. Марита искренне верила, что она не из тех, кто забыл бы без оглядки кого угодно. Даже если это означало ослушаться маму. Марита никогда не была слишком послушным ребёнком. Забывая, что есть предсказания, которым бы лучше никогда не исполнится. В ответ на радушный приём Мариту едва не придушили той же ночью. Ей повезло не умереть. Ножик, бережно хранимый до сих пор под подушкой, оказывается, удобно лежал в руке. После этого он стал её извечным спутником, перекочевав с шеи в карман. Однажды брат пропал. А Марита не разрешила себе даже смутную радость. Через несколько мучительных лет, пары смен замка на входной двери и попытки прикрутить задвижку, она выкинула из аптечки мази от синяков и ушибов. У них закончился срок годности. Наконец она выдохнула, зажила. Подобрала котёнка, нашла работу. Улыбалась девушке за прилавком пекарни: «Добрый вечер, мне, пожалуйста, один пирожок с яблоком и один с бананом. Спасибо, счастливого вечера». Потом тьма вернулась. Накинулась, навалилась, прижала. Шантажировать её брату было нечем, но Марита всё равно осталась. Ей некуда было идти. Город был заперт в прозрачном куполе, защищающем от кислотных дождей. За его пределами — смерть. А стоимость самой крохотной квартирки где-то не здесь, даже в аренду, оказалась неподъёмной. Иногда Марита украдкой спускалась в метро. Её окраинная станция не прекратила своего функционирования и после официального прекращения работы, став оплотом всяких сомнительных личностей. Здесь больше не ездили поезда. Только сквозняки, проносясь по тоннелям фантомными копиями поездов, ерошили волосы и обдавали несвежим, фильтрованным воздухом. Но Марита всё равно любила сюда приходить. В детстве она была странной, но с возрастом это куда-то исчезло. Забылись названия всех спутников Сатурна и Юпитера, из памяти стёрлась масса разнообразных сказок и легенд, историй про призраков и эпидемию ликантропии. Единороги из злобных чудищ, нанизывающих противников на витые рога и пьющие стекающую с собственного лба кровь жертвы, стали пухлыми розовыми поняшками на детских вещичках. Будучи ребёнком, Марита думала, что она подменыш, так влекло её в волшебный мир, большой и ужасный, но иррационально не пугающий. Повзрослев, она жалела, что младшая. Появись она на восемь лет старше, она бы точно раздобыла яиц, чтобы уличить злобное потустороннее существо в подмене. Теперь злобная тварь из-под холма крала счастье окружающих и нимало не смущаясь. Брата Марита ненавидела. Возможно, проблема была в этом. Мама всегда говорила, что ненависть — слишком сильное чувство. «Ты должна ничего не испытывать, солнышко. Совсем ничего», — говорила мама. Наверное, она была права. Как бы ни была деструктивна ненависть, она всегда что-то рождает: злость, желание отомстить. В случае Мариты все стремления рано или поздно превращались в сострадание, острое, острее ампутационного ножа. Сострадание, толкающее на поступки. Импровизированная кнопка «перестать помогать» никогда не работала. Даже если это как-то вредило самой Марите. К тому моменту, как он исчез из её жизни окончательно, купол над городом, защищающий человечество от смерти, дал течь, и квартирка на окраине стала опасной. Марита, обменявшая своё светлое будущее на брата, снова жила одна. Он пожелал убраться вон, обматерив её напоследок. Обычно спокойная и нежная Марита плюнула ему вслед, пожелав умереть долго и мучительно. Ей хотелось всё переиграть. Марита, обхватив руками пухлую папку, прижимая её покрепче к груди, сбежала по экалатору. Подошла к краю платформы. Марита посмотрела на свои ноги. На носы чёрных ботинок, стоящих по краю жёлтой линии. Где-то справа шуршал, приближаясь, поезд. Он прибыл, она вошла. Лёгкая и улыбчивая как солнечный день. «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…» — объявил приятный женский голос. — Будущее, — перебила его Марита. Теперь она ехала в нужную сторону.