Болиголов

      Черные тени лежали на остром лице, пожирали его, вводили в беспамятство. Он метался по постели, словно все еще не покинул поля битвы с соседним кланом. Ослабленные руки пытались схватить пустое пространство, сжимали плохо гнущимися пальцами. Вены на его крепкой шее рвались на свободу от опостылой бледной кожи, сухие губы что-то шептали в беспамятстве, а темные глаза вдруг утратили свою колючесть, подернувшись туманом бессознания…       Терпкий запах жженого дерева смешался с ароматом осенней листвы и утонул в прогорклом ощущении мазей и лекарственных снадобий, которые теперь валялись вокруг его футона без надобности. Проклятую кровь, отравленную ядом стрелы арбалета, было не уговорить остановиться.       Сначала она долго плакала над его телом, пыталась прикрыть кусками чистой ткани зияющую дыру в его груди. Неумелые пальцы неопытной колдуньи не хотели слушаться, дрожали, боясь коснуться раны.       Всё повторила злая судьба: снова и снова испытывала Мэй на прочность, вынуждала бороться не только за свою, но и за жизнь Кадзу, который закрыл ее собой там, за пределами деревни, ни секунды не раздумывая. Война кланов давно была окончена победой, а сражение с самым коварным врагом за бьющееся его сердце продолжалось.       В одиночку, как истинный воин, девушка мужественно отвоевывала минуты его существования в этом мире, но разум верно подсказывал, что ей нужна помощь. Но отойти, оставить его одного хоть на мгновение было страшнее, чем видеть жутких демонов. А если это будет последнее его мгновение?!       Казалось, что лицо его будто осунулось еще больше, прочертило резкие скулы, обозначило миндалевидный разрез глаз, взгляд которых бессмысленно блуждал по потолку, словно ища спасения где-то в небе. Хотелось привлечь к себе внимание, чтобы посмотрел, увидел, зацепился за ее любовь, как за протянутую руку, выжил.., но вместо этого она торопливо снова сменила пропитанную его кровью повязку, не понимая, что делать дальше. Круг однообразных ее действий замкнулся, но толку от него было никакого. Гора алеющих тряпок росла около ее колен, на которых стояла перед его изнеможенным телом, и казалось, что нет конца этой кошмарной ночи …       Вдруг взор тусклых темных глаз замер на ее черной тени на противоположной стене, обозначив неожиданную ясность сознания. Мэй, чутко следившая за каждым вздохом и каждым движением Кадзу, мгновенно приподнялась, стараясь попасть в поле его нечеткого зрения. Медленно, словно ему это доставляло боль, мужчина наконец посмотрел в ее глаза, опухшие от бесполезных слез. Краешки безжизненных губ, покрытых коркой запекшейся крови, слегка приподнялись вверх: — Кадзу! — дрожащим голосом прошептала кицунэ, не сдерживаясь и лаская его лицо тонкими пальцами, будто пытаясь залечить своими касаниями его раны или хотя бы разделить его боль на двоих.       «Боги, благодарю за то, что вернули мне его!». Ни о чем другом Мэй и мечтать не смела. Привратник, рэйки, óни, вражеский соседний клан — всё отошло на второй план. С ним ничего не страшно, лишь бы жил… — Не плачь, красивая… Не рви сердце, — он хотел было дотронуться ее щеки, стереть солоноватый жемчуг с лица, но руке не хватило силы дотянуться: рухнула обратно на постель в полудвижении.       Болезненная немощь не огорчала ее, но сжал страх за самое горло: — Как мне помочь тебе? — казалось, она ради него горы свернет, свои силы отдаст. Лишь бы жил…       Он же опытный, умный, всё знает и всё умеет: даст сейчас правильный совет, она его в точности исполнит, и свершится чудо. Он сильный: раз сумел прийти в себя, значит, поборет отраву, выживет.       Кадзу, как и всегда, будто прочел ее мысли по взгляду, исполненному надежды, и слабо ухмыльнулся, точно уже знал будущее. Собравшись с силами, нахмурился, подавляя боль, с длинными паузами между слогами едва шевелящимися губами и языком он наконец произнес: — Беги к Чонгану, скажи ему одно слово: «Болиголов», он всё поймет.       Что есть меньшее преступление: не выполнить просьбу, остаться рядом, или поспешить к лекарю, привести помощь, но бросить его одного в холодном и одиноком доме? Не было времени у Мэй на размышления, а потому, крепко стиснув его безвольно лежащую руку, бросила взволнованный взгляд на ставшую родной болезненную усмешку над самой смертью и рванула на улицу.       «Болиголов, болиголов, болиголов, — твердила она про себя, будто строчку из песни, что когда-то исполняла для посетителей чайных домов, стрелой летела к жилищу старого синоби, не разбирая дороги. — Что такое болиголов?..». Наверняка, какое-то растение — ингредиент для волшебной смеси, которая поднимет его на ноги.       Как глупа и смешна она, кицунэ, была, думая, что смерть вот-вот поймает коварного синоби! Вновь получит отворот-поворот костлявая, не заберет его душу! Не сегодня, не сейчас, когда он лежит и смотрит в потолок, а вокруг лишь жуткая тишина, в которой слышно только, как догорает в очаге огонь… Нет никого, кто слышал бы его тревожное дыхание, нет рядом никого, кто ждал бы его взгляда…       Мэй запретила себе представлять его таким. Скоро рассвет. Скоро тьма развеется от лучей яркого солнца.       Временно дом лучшего лекаря деревни превратился в лазарет — пристанище для тех, кто уже не мог подняться сам. Перешагивая через раненых, девушка пробиралась к Чонгану, склонившемуся над каким-то молодым мужчиной. Сатоши с перебинтованной головой заботливо помогал Хонгу где-то в углу поменять повязку на обнаженной голени. Тело Азуми, которую кицунэ узнала по пожелтевшему бездыханному лицу, лежало в стороне от остальных, прикрытое белой простыней. Ей уже было не помочь.       Заметив подошедшую, старик, которому, казалось, эта ночь прибавила еще десяток лет, тут же обеспокоенно обернулся, сразу по выражению лица поняв, что что-то случилось: — Что с ним? — Он сказал передать: «Болиголов», — выпалила девушка и мгновенно затараторила, даже не заметив, как Чонган задумчиво нахмурился. — Где его взять, дедушка? В каком сундуке?       Но почему-то лекарь не кинулся искать нужные травы. Он спокойно вернулся к тому, от кого его отвлекла кицунэ, закончил с накладыванием шва, а затем, как-то странно сжав предплечье Мэй, словно хотел подбодрить, и грустно улыбнулся: — Ты вот что, лисица, тут побудь, помоги этому разгильдяю, — пожилой синоби кивнул на Сатоши, — а я сам к Кадзу схожу.       Не смела спорить со старшими воспитанница окия Кинуё, а потому покорно поклонилась и стала, как умела, оказывать помощь нуждающимся, настороженно поглядывая на Чонгана, который неспешно оделся и вышел из дома. «Они знают, что делают, им виднее», — уговаривала себя девушка и верила в лучшее. Больше ничего ей не оставалось.       Но тянущееся время шло, а боль в груди только росла. Как он там? Помог ли старик? А вдруг он ждет ее, зовет в полузабытьи, а она тут в чужой крови возится? Улучив момент, когда в ней отпала острая необходимость, девушка уже собралась было проскользнуть к двери, как наткнулась на Сатоши, который тут же усмехнулся: — Сбегаешь? Противно?       «Ощетинился, как ёрш», — невольно нахмурилась Мэй, но не рискнула озвучивать свои мысли, решив, что сейчас есть заботы поважнее: — К Кадзу хотела пойти, узнать, как он, — потомственный синоби понимающе кивнул и поинтересовался: — А что с ним?       В пылу битвы трудно уследить друг за другом, поэтому не удивительно, что воины клана не знали о судьбе своих соратников после боя. — Он просил принести болиголов, Чонган уже ушел, — честно поделилась кицунэ, — но что-то я волнуюсь…       Глаза Сатоши, обычно язвительно прищуренные, вдруг раскрылись широко, словно услышал то, что боялся: — «Болиголов»?! — для него это было явно что-то большее, чем название какой-то травы, будто пароль, понятный только синоби. — Ты уверена?       И хотя девушка уже ни в чем не была уверена, все же кивнула. Не могла перепутать, просто не посмела бы забыть такое важное слово, вверенное самим Кадзу. Но Сатоши уже не смотрел на нее, а с каким-то отчаянием обернулся на своего друга, который тут же поднял на него голову. Между ними произошел какой-то безмолвный диалог, и в ходе его Хонг с трудом встал на ноги, тоже перебинтованные, и подошел к ним. — Кадзу послал за болиголовом, — зачем-то повторил мастер грима подошедшему. Молодые синоби снова переглянулись, будто обсудили какую-то им одним ведомую тайну.       Мэй пробил озноб — болезненное состояние, схватывающее жаром холодное тело. «Они знают, знают!» — еще раньше, чем испуг, достигла мысль ее сознания. Безусловное доверие к тайным знаниям «крадущихся» заставило ее бесцеремонно схватиться за ворот кимоно Сатоши: — Что это означает?! — Мэй… — вкрадчиво, будто ступая по натянутой над пропастью веревке, произнес Хонг, надеясь переключить внимание девушки на себя. — Всё хорошо, не волнуйся…       Темные глаза мужчины лгали. Он попробовал разжать пальцы кицунэ, освободить своего друга, но бывшая гейша вдруг еще сильнее затрясла второго синоби: — Говори! Говори! — голос срывался в истеричный крик, за который уже было не стыдно перед окружающими.       Во взгляде Сатоши промелькнула нотка сожаления. Он продолжал, как истинный ниндзя, молчать во время пытки, но выражение лица, которого коснулась печать случившейся трагедии, говорило само за себя.       Вдруг осознав, что теряет драгоценные мгновения, кицунэ рванулась было к дверям, но молодые синоби удержали ее, крепко схватив за руки по обе стороны: — Не надо, не ходи, там уже Чонган, — уговаривал Хонг, но слова его проваливались в пустоту. — Не надо тебе это видеть, Мэй! — соглашался и Сатоши, только и его никто не слушал. Девушка резко, как учил Такао, сжала кулаки, а затем со всей силы, что накопилась, обожгла держащие ее руки.       Она бежала по улицам, спотыкалась о мелкие камешки, глядя только вперед, в сторону, где на окраине поселения притаился одиноко стоящий дом Кадзу. Внешне ничего не изменилось в полной без фонариков колдуна темноте: большая ветвистая ива все так же клонилась к земле над прудом у его жилища, проклюнувшаяся под снегом трава не смела поднять головы. Только небо все никак не рассветало, кутаясь в одеяло тьмы. Дверь была приоткрыта. Негостеприимный хозяин дома не одобрил бы, если бы увидел такую беспечность.       Тихо проскользнув внутрь, даже забыв разуться на пороге, кицунэ направилась бегом в комнату, куда в середине ночи с трудом доволокла тело Кадзу. Чонган сидел там на коленях перед молодым мужчиной, закрывая собой его лицо и грудь от вошедшей Мэй. Несмело, боясь помешать таинству исцеления, она сделала еще пару беззвучных шажков.       В помещении было тихо и холодно. Огонь в очаге превратился в воспоминание, прячась в слабых дотлевающих углях. К знакомым запахам прибавились тяжелые ароматы благовоний, от которых становилось трудно дышать полной грудью. Чуткий нос кицунэ пытался выделить среди запахов самый родной — горький и волнующий, но не сумел. Сердце в предвкушении ужаса сжалось.       Тело на постели не двигалось, словно успокоилось, отдыхало после тяжелой ночи. Вознеся молитву всем известным богам за подаренный Кадзу покой, она сделала еще шаг, чтобы увидеть, как медленно, но ровно вздымается его сильная грудь, но половицы предательски скрипнули под ее весом.       Старик слегка дернулся, но не обернулся. Только каким-то странным движением руки утер лицо, будто смахнув с щёк дорожки слёз: — «Болиголов», Мэй, — спокойно проговорил скрипучий голос лекаря, неожиданно шмыгнув носом, и сделал приглашающий подойти ближе жест, — в нашей деревне — это слово, которое обозначает приближение смерти.       Ноги еще не закончили движения, направляясь ближе к футону, но глаза уже увидели, как Кадзу умиротворенно спит. Тяжелым вечным сном. — Он просто не хотел, чтобы ты это видела… — где-то вдалеке продолжал говорить Чонган.- Попрощайся с ним теперь, самое страшное уже позади…