Ловушка сознания

      Не знаю, сколько прошло дней, месяцев, лет. В мире, что был домом нашему отцу, все по-другому. Неизменным оставалось лишь ощущение цепкой металлической хватки на запястьях и щиколотках, вгрызающейся до костей. Больно не было: так бывает, когда дух уже не поддерживает тело. Твоя оболочка безжизненна, и сознание включается лишь изредка. От грязного обжигающего шепота рядом с ухом. От сильного удара где-то между лопаток — а потом осознаёшь, что это был сотый, и твоя спина уже похожа на кровавое пюре.       Он пытался сломать меня, но все попытки разбивались о стальную выдержку; он говорил, что я весь в отца, и это заставляло его беситься еще больше. Я хотел, чтобы это сравнение возникало в его голове, но был его не достоин. Я был безрассудным юнцом, ослепленным величием славного Спарды и наивно думающим, что вслепую можно забраться на самую вершину. Но неважно, что думал я — главное, что думал Мундус, вгоняя в меня лезвия и разрезая на части. Я не был ценен для него сам по себе, я был ценен для него как напоминание о предателе, как часть несвершенной мести, и он готов был пойти на все, чтобы это исправить.       Ему нужна была моя душа — голая, изорванная, поданная на блюдечке, чтобы превратить ее в самый почетный трофей. Чтобы она пополнила коллекцию его покорных рабов. Он хотел, чтобы я стал его Нело Анджело — венцом темного творения, обещая наделить силой и властью, но как же лицемерно это звучало из уст того, кто посадил меня на цепь. Я не велся на его сказки, поэтому он прибегал к самым жутким вещам, на которые только был способен.       Он перестал меня бить — и с тех пор я стал мечтать об этом. Потому что ощущать его ласки было больнее. Больнее, чем удары, разбивающие до крови, так как доходили почти до самого сердца. Мое сознание сопротивлялось, а тело реагировало по-другому, неправильно, порочно. Тело перестало быть частью меня — Мундус присвоил его себе. Каждый раз он думал, что я сдамся, что этих унижений будет достаточно, но каждый раз он уходил ни с чем. Он не мог найти мою слабость и уже готов был поверить в то, что ее просто не существует — пока однажды не расслышал, как на пике блаженства с моих уст срывается предательское «Данте».       В тот момент я не понял, что выдал себя. Что Мундусу больше не придется подбирать ключ к замку — по неосторожности я сам вручил ему нужный. В тот момент он понял, что сломает меня — это был лишь вопрос времени.       И когда он вернулся в следующий раз, стало больно по-настоящему. И как же подло с его стороны было принять обличие самого дорогого, что у меня еще осталось.       Я подумал, это Данте спустился за мной в царство тьмы. Подумал, еще секунда — и от удара меча спадут мои оковы. Но ничего не происходило. И только потом я заметил, что у него не было меча. А на груди — маминого амулета. Мундус прокололся в таких мелочах. Но даже зная, что это не мой брат, я уже чувствовал, что проиграл.       — Я ненавижу тебя, — вырвалось у меня шипение, и на лице Данте появилась циничная ухмылка.       — Нет, Верджил, — он подошел ближе и приподнял мое лицо за подбородок. — Я уверен, что нет.       И добавил, уловив в моем взгляде что-то, заметное лишь ему.       — Я уверен, ты любишь своего братишку.       Его черты, его голос, его теплые пальцы. Мундус создал идеальную иллюзию, точно зная, что попал в яблочко.       А я — в его ловушку.       — Каково это, Верджил?       — Что? — гневно прохрипел я.       — Знать, что твой брат никогда не ответит тебе взаимностью.       Что-то больно сжало грудную клетку, хотя я был уверен, что могу свободно дышать.       — Иди к черту.       — Я уже с ним, — усмехнулся он, а я больше не мог на него смотреть: я был гол, унижен, и раны на теле затягивались очень медленно. Я знал, что это не Данте, но восприятие играло со мной злую шутку, и отчего-то мне было стыдно за то, как жалко я выгляжу. Он отпустил мой подбородок и стал обходить меня по кругу, как ленивый хищник, знающий, что добыча никуда не денется.       — Делай со мной все, что хочешь, — шипел я с надрывом, — только не трогай его. Органы чувств, дремавшие столько времени, вдруг стали отчетливо ощущать каждый его шаг. Я почуял его спиной и затылком прежде, чем он опустился на колени позади меня и коснулся губами моего уха.       — Кажется, я наконец-то нашел твое слабое место.       Пальцы коснулись моей исполосованной спины, чтобы аккуратно пройтись по каждому шраму, изредка цепляясь за рваный край кончиками ногтей. Умолять его остановиться было ниже моего достоинства. Я закрыл глаза и напряженно вздохнул, заставляя себя поверить в реальность иллюзии. Мне хотелось верить, что это Данте. Больше всего на свете мне хотелось чувствовать его рядом. Быть ему нужным. Пусть это была ложь, игра Мундуса и моего воображения…       — Верджил, — шептал он, уже лаская мои бедра, поглаживая выпирающие косточки и скользя по ним вперед, к ноющему от прикосновений паху. — Не бойся. Он был бы нежен с тобой. Я был бы нежен.       Он коснулся губами шеи, не целуя, а просто горячо выдыхая в кожу, словно она дурманила его своим запахом. Я чувствовал, как вздымается его грудь от частого дыхания, как перетягивающий её ремень трется о мою спину, а тяжелая пряжка плаща царапает поясницу, и это сводило с ума. Я понял, что сам подаюсь назад, лишь бы ощущать это теснее, и слышал, как от этого сильнее сбивается его дыхание. Так… по-настоящему.       — Данте, — вдруг вырвалось у меня, перерастая в короткий стон: я открыл глаза и понял, что его рука уже гладит головку. Это была его рука, я бы не спутал ни с чьей другой, и от этого становилось лишь больнее. Боль смешивалась с удовольствием, растворяясь в неторопливых поглаживаниях. Я хотел и не хотел смотреть одновременно, но плавные движения очаровывали, заставляя быть частью общего механизма и постепенно подстраиваться под ритм.       — Да, братец, — слышал я сквозь шумные выдохи. — Я здесь.       Его рука крепче сжимала член, а я кусал губу, чтобы сдавить нежелательно громкий стон. Данте бы никогда этого не сказал, но я почти поверил. Это звучало так убедительно, что дрожащая в его руке головка мгновенно заблестела — и мой близнец тут же этим воспользовался, довольно растирая смазку вдоль пульсирующего члена.       — Оказывается, тебя так легко вывести из равновесия, — мурлыкал он своим привычным тоном, — стоит только сказать, как сильно твой брат тебя хочет.       Я обернулся, желая одарить его взглядом, полным ярости, и не смог. Стоило только длинным волосам опуститься на мою щеку, как я оцепенел. В серо-голубых глазах плескалось до боли знакомое озорство, возвращающее меня в детство и заставляющее щипать в носу. Я знал, что он был свидетелем моей слабости, но ничего не мог с собой поделать. Мог лишь снова закрыть глаза — и почувствовать, как его губы примирительно касаются моих. Тяжелая цепь возле моих ног зазвенела, как только я поднял руку, чтобы дотронуться до его щеки; он тут же перехватил ее, зная, что я слишком слаб для того, чтобы держать ее на весу. Ладонь снова сжала член, и я невольно приоткрыл рот, пропуская внутрь чужой язык. Не сопротивляясь.       В какой момент я потерял самообладание?..       — Сдайся мне, Верджил, — прошептал он, разорвав повисшую ниточку слюны. — Я могу дать тебе то, чего ты так сильно желаешь.       Цепь с громким стуком упала на пол, а его свободная рука обозначила четкое намерение между моих ягодиц.       — Твоего брата, — жесткая кожа перчатки прошлась по краю чувствительного отверстия, заставляя тут же сжаться и одновременно хотеть большего. — Целиком и полностью. Навсегда.       Он дергал меня за нити, как искусный кукловод. А я не думал, что настолько слаб, чтоб этому противиться.       Данте ни за что бы…       — Я больше не брошу тебя, Верджил, — он целовал меня в изгиб шеи, пока мои бедра жадно искали его руки, готовые толкаться им навстречу. — Я всегда буду рядом. Обещаю. Ты же так хочешь этого.       — Замолчи, — сцепил зубы я; широкий палец, царапающий узкий проход, с усилием надавил на тугие мышцы. Боль тут же прошила все тело, но Мундус никогда не отличался нежностью. Однако в этот раз я с ужасом понял, что мне хочется ее терпеть. Меня не учили любви, и я не знал, как она должна выглядеть. Мне претило все человеческое, но оно все равно пыталось выползти наружу и принимало совсем не человеческую форму. Мое тело млело от грубых ласк оружия во время битвы, а теперь — от таких же точно ласк существа, принимающего облик моего брата. Что было чудовищным для человека, было привычным для демона. Я был демоном, но… демоны не плачут, верно?       Слезы катились непроизвольно, когда Данте крепко держал меня за бедра, с каждым новым толчком входя на всю длину и заставляя содрогаться. Я стер локти в кровь, упираясь ими в каменистую почву, но боли не чувствовал. Плакал не я — плакало мое человеческое. Я не видел, как дорожки из слез на моем лице становятся трещинами, не ощущал, как зарастают шрамы на спине, покрываясь чужеродной броней. Чувствовал лишь странное умиротворение и пустоту. А сквозь нее — торжествующий голос, совершенно не скрывающий своего удовлетворения.       — Добро пожаловать домой, Нело Анджело.