Топи теперь дом

Максиму безумно холодно. Он не замерз, он просто опустошен. Стоит на коленях, закрыв глаза, и невольно прокручивает в голове события с момента своего увольнения. Погнался за всем сразу и все сразу проебал, вот такой вот успешный парень. С Ариной, мягко говоря, не вышло. Даже если он обещал и клялся остаться, принять тот факт, что их в постели не двое, а трое, не получилось, как ни старался. Теперь она обходит Кольцова стороной, как предателя, а он и не пытается извиниться. Слов не находит. С Козловым скучно. С Катей чувствуешь себя так, будто теряешь последние капли рассудка. Пытался даже подкатить к Лизе, но утешения от нее не дождался, а для секса ради секса после Арины еще не был готов. В конце концов просто отказался от этой идеи, зато нашел хороший способ отвлечься — иногда слышать «да все хуйня» не от своего отражения в зеркале тоже приятно. В город уже не вернуться, путь в профессию отрезан, ровно как и путь обратно в мир живых. Это Кольцов тоже уже понял, даже почти отчаялся — с радостью наложил бы на себя руки, но новый хозяин не позволяет. Искренне завидовал Денису. Остался помогать Анне Петровне по хозяйству. Застрял без малейшей надежды где-то и не тут, и не там, и сам в этом виноват. От безнадеги даже пошел с Анной Петровной в церковь. Попросил о чуде, хоть каком-нибудь, просто чтобы стало полегче, но не услышал ничего в ответ. Зато получил утешительное похлопывание по плечу от Анны Петровны, явно выражающее, либо что не все так сразу, либо что Максиму пока не хватает веры. — Пойдем я батюшке картошечки в столовой оставлю, поможешь? — баба Нюра улыбнулась Максу и поправила ему воротник рубашки. Заботливо даже как-то, все с тем же выражением жалости, без которого и так было тошно. Но брыкаться и грубить Кольцов не стал, его раздражение уже ничего не исправит. Просто позже попробует ещё раз. — Баб Нюр, а че за батюшка-то? Неужто хозяин нового где-то выписал? Или вы и отца Илью на всякий случай обратно отмолили? — Макс смеётся, будто шутка удалась, но тут же весь виновато сжимается под недобрым взглядом Анны Петровны и поднимает руки в знак капитуляции. — Понял, понял, не лезу. Картошка так картошка. Бывший журналист послушно кивает, проходит следом за старушкой в столовую и уже даже тянется перевернуть вниз дном, как положено, оставленную на столе посуду, как вдруг замирает. Прислушивается к звуку, сначала не понимая, откуда льётся вода, а потом резко садится на корточки, заглядывая под стол. С другого конца длинного стола на полу разлеглась предательски знакомая шуба, а чертовски знакомые взъерошенные волосы мокли в ручейке отравленной воды, растекающейся по полу. Денис лежал и жадно глотал льющуюся из крана воду, давился, но все равно пил. Кольцов не выдержал и нервно хмыкнул, даже не в силах снова выпрямиться и встать на ноги. — Баб Нюр, а этого тоже вы отмолили? — голос непривычно дрогнул на последнем слове, хотя, казалось бы, пора бы уже привыкнуть к Топям и всему дерьму, что в них происходит. Топи теперь дом. Максим опускается на колени и вдоль стола медленно, опасливо ползёт по направлению к Дэну. Замирает у его головы и озадаченно моргает. — Или может быть я.. Вот тебе и чудо выпросил, — смеётся, не веря в произошедшее, а потом вдруг бросается парню на грудь. — Титов, засранец ты эдакий, мне тебя Бог послал, ты представляешь? Из всех возможных чудес — тебя, дурака. В ответ раздаётся только сдавленный хрип и скрип закрывающегося краника. А потом чужие одрябшие руки из последних сил толкают Кольцова в плечи, чтобы слез, — и без того было не вздохнуть. В лёгких до сих пор ощущалась застоявшаяся вода, хотя последней каплей сознания Денис понимал, что это только фантомные боли. Голова должна болеть, но не болит. Легкие должны разрываться от болотной воды, ее яда и ила, но не разрываются. И впрямь чудо, блять, чудо из чудес, вот только он его не просил. Хмуро сипит, поворачивая голову в сторону друга так медленно, будто это стоило Титову всех его жизненных сил: — Так это ты меня сюда притащил? Макс обижен, что его оттолкнули, но виду не подаёт, все-таки рад, что теперь не один в этих дебрях. — Не, братан, я не дурак за тобой в болото лезть, при всей любви. Я тебе отвечаю, я в церкви сегодня был, попросил о чуде, ну хоть каком-нибудь, не знаю, метеорит там, чтобы всех нас наконец зарыл с концами. А мне тебя послали походу, — журналист не выдерживает и к концу фразы расплывается в безумной улыбке. — Баб Нюр, прикиньте, Господь Дэна послал! Кольцов радостно окликнул через стол занимавшуюся картошкой Анну Петровну, а в ответ получил покорный кивок, будто это было ожидаемо и удивляться тут нечему. Хотя бабке нового хозяина и матери старого, может, и правда нечему. — На все воля божья, Максим. Максим кивает и закусывает губу, не в силах нарадоваться появлению Дениса. Он уже простил его за то, что те оказались в Топях. Денис сказал, что не знал, куда они едут, даже детектор это подтвердил, и хотя Титов наверняка умел обманывать свою шайтан-машинку, в порыве бешенства он звучал вполне убедительно. — Ты еблан, Кольцов.. Господи, какой же ты еблан, — в тишине столовой раздаётся вымученный стон, а потом слабый, но все же истерический смех, эхом отдающийся от каменных арочных стен. Денис едва находит в себе силы подняться, кое-как огибает стол, Анну Петровну и направляется прямо к выходу. Держится за стены, еле шагает, но уверенно минует пролёт за пролетом и арку за аркой. Искренне надеется умереть от слабости по дороге или, как задумал, на свежем воздухе. Должно было сработать. Слышит возглас в спину и приближающиеся шаги в ритме знакомой походки: — А схуяли я еблан-то, опиши мне? Денис вздыхает, но ни на секунду не прекращает бороться, чтобы преодолеть ещё хоть одну арку, а потом останавливается и устало приваливается к ней плечом. — Я сдохнуть, блять, хотел, сдохнуть! — отчётливо произносит по слогам, как для маленького ребёнка. — И даже охуенно получилось. Меня ведь отпустили. Надо было тебе, еблану, все испортить. Титов переводит дыхание, потому что от возмущения в горле все сдавило, а потом снова тянется руками вдоль стены, продолжая свой путь, пока Макс шагает по левую сторону. — Ниче не понял. Куда отпустили? Кто отпустил? Денис сглатывает, молчит до самого входа в туннели, снова собирается с духом, прежде чем продолжить идти. — Хозяин.. Отпустил, — выговаривает запыхавшись и изрядно заебанно. — Я мог уехать. Домой или на тот свет. Потом понял, что путевка на самом деле в одну сторону, и домой не выбраться. Зато на тот свет можно. А ты, — Титов пихает своего горе-спасителя в плечо, облизывая пересохшие губы, — вернул, блять. Макс моргает, агрессивно пытаясь сложить все кубики в голове в какое-то подобие пирамидки, но получается слабо. — В смысле отпустил? — Да в прямом, блять, что ты заладил! Сделка! — Денис огрызается Кольцову в лицо и уже намеревается шагнуть дальше, как вдруг сильные руки припечатывают его к стене, схватив за ворот шубы и выбив из лёгких оставшийся воздух. Титов кашляет и устало вздыхает, до его цели — какие-то жалкие двадцать метров и ему смертельно необходимо их преодолеть. — Рассказывай! За моей спиной уже задницу хозяину подлизать успел?! Думал съебаться, а нас тут кинуть? — Максим кипит. Он не понимает, а когда не понимает, то старается выбить правду любой ценой, строя свои вечные нахер никому не упершиеся предположения. — Все ваши жизни за мое исцеление и свободу, — Титов сипит, когда кулак, сминающий его ворот, сжимается сильнее. — Он всех вас себе оставил. А меня отпустил. Без хозяйского разрешения даже на тот свет нельзя, но я выпросил. Элиной кровью и вашими жизнями. Денис забывается и смеётся так громко и так истерично, что Максиму становится страшно. Он всего несколько минут назад радовался возвращению друга и забыл их недопонимания, а теперь испытывал к нему исключительное отвращение. Это из-за него и его блядского эгоизма Кольцов застрял в Топях или навсегда, или до тех пор, пока сам кого-нибудь не прикончит в угоду хозяину. — Ну ты и скотина, Титов.. Продался все-таки, — Макс выдыхает разочарованно и вместе с тем с улыбкой, будто только этого от Дениса и можно было ожидать. Кольцов сорвался к черту на куличики ради репортажа о том, кто такой Денис Титов, и вот теперь он точно знал, что Денис Титов продажная тварь. Он вдруг срывается на крик. — Думаешь, что все в этой жизни можно купить, блять? Фэсэров купил, хозяина купил. Ниче те, блять? Нормально? Совесть не мешает так легко чужими жизнями размениваться ради собственной тощей задницы?! Макс толкает и без того обессилевшего Дениса ладонью в грудь и отшатывается к противоположной стене, пытаясь унять бешеное сердцебиение. От его злости не было никакой пользы. Денис больше не был прикован к Топям мертвым грузом и мог выбрать смерть, когда ему захочется. А Макс не мог, и потому безумно ненавидел Титова за это. Привез их сюда, оставил отбывать пожизненное заключение, а сам съебался и смеется, задыхаясь промокшими легкими, ему ведь теперь до пизды. — Знаешь что? Я надеюсь, что твоя третья смерть будет гораздо мучительнее первых двух. Оставайся подыхать и гори в аду, Титов. — Спасибо, — Денис отзывается устало, но с улыбкой, почти невидящим взглядом провожая удаляющуюся обратно в монастырь фигуру старого знакомого. Он собирается с духом и из последних сил преодолевает эти жалкие двадцать метров, чтобы выйти из темноты туннеля и наконец упасть ниц, глотая такой губительный для воскресшего существа воздух. Трава с радостью принимает ослабевающее тело Дениса, будто вся земля в Топях только и ждет того часа, когда очередной нежилец окажется в ее объятиях. А Максим покорно ждет Анну Петровну, на этот раз с яснейшим пониманием, что надеяться больше не на что, и чувствует только безумный холод от зияющей пустоты там, где всего за час до этого в предвкушении чуда билось его сердце.