Дочь Алфеи

Когда Сол добирается до утёса, то сразу же понимает, что опоздал. У него под ногами догорает Астер Делл. Воздух на вкус как пепел и пыль, оставшиеся от любивших сердец, дышавших лёгких и смотревших глаз. Угли, тлеющая древесина и потаённые письма — вот и всё, что осталось от чужих коротких жизней, ставших ещё короче из-за честолюбивого желания всего лишь одного человека. А поверх всего этого — едкая вонь сжигаемой плоти. Сол чувствует всё это — все эти разноголосые страдания, которые несёт вдыхаемый им воздух. Эти сожжённые трупы — все они теперь внутри него. Связь с Фарой — звонкая медная струна, которая сейчас ощущается тоньше нитки для шитья, тоньше волоска — тянет его вниз, к деревне; руку вниз тянет уже меч, весь в разводах крови, а в голове вертится только одна мысль: «Опоздал. Опоздал на каких-то пару минут». Фара жива: сидит на полу возле сгоревшей почти дотла стены. У противоположной стены стоит детская кроватка, точнее то, что от неё осталось. Всё это память Сола фиксирует чисто машинально. Он подходит к Фаре, опускается перед ней на колени и обнимает, прижимая её спиной к груди. — Ты ни в чём не виновата, Фара, — «р» в имени Сол произносит раскатисто и мягко, как будто мурлычет большой кот. Фара чувствует, как душно подступают слёзы. Понять, в чём же секрет подобного эффекта: в искренности Сола или всё-таки в её собственной сентиментальности, она и не пытается. — Не думай об этом. Пойдём. Пойдём домой. Тебе нужно отдохнуть. — Я не смогу, Сол, — голос у неё глухой и плоский, словно доносится из-под толстого слоя пыли и пепла. — Со мной, похоже, что-то не так. Странное такое чувство. Как будто ты едешь ночью один по городу или по трассе. Дорога пустая, фонари горят... Такие, рыжие, знаешь? А если оглянуться — там будет только темнота. Сол не отвечает, но чуть-чуть кивает. — Или когда рано-рано утром идёшь даже не куда-то, а откуда-то. А вокруг всё такое... Акварельное, прозрачное и подводное. Размытое. И кажется, что из кустов сейчас единорог выйдет. Нормально дышать отчего-то тяжеловато, а вот пить — очень даже легко, так что когда губ касается горлышко фляжки, Фара не отворачивается, а улыбается подошедшему Бену слабо, но искренне. Отвратительное, липкое чувство собственного бессилия, уже совершённой фатальной ошибки так сильно напоминает тошноту. Способ борьбы с банальной тошнотой Фаре прекрасно известен, а тут... Тут ничего поделать нельзя. Она заставляет себя сделать ещё один глоток, втайне надеясь, что намечающаяся настоящая тошнота — от выпитого на голодный желудок — перекроет метафорическую. Как бы не так. Глаза — сухие, конечно — пульсируют глухой, горячей болью. Вместо сердца словно комок склизкой, мерзко шевелящейся субстанции из водорослей и грязи. А в венах — осколки льда, и они разрастаются и тают, наполняя тело стылой болотной водой, мертвенно холодной, пустой, затягивающей внутрь. Бен переводит взгляд с Фары на Сола и обратно, тяжело вздыхает и убирает фляжку. Он устал — усталость висит на шее неподъёмным грузом ответственности, который он тащит на себе с тех самых пор, как Розалинда прижала его к стене, тяжестью хронического недосыпа горбит и гробит прошитую стальным прутом, как ему самому порой кажется, спину, пролегает тенью под глазами, блестящими пусто и стеклянно. Не имеет значения, что это был приказ, просто... Астер Делла больше нет. И жителей его больше нет. Нет — страшное слово. Никогда — ещё страшнее. Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия. Принятие. Бен давно уже прошёл все пять стадий. И принятием для него стала бесконечная апатия. Есть такое глубокое, неизбывное чувство у каждого человека, что всё обязательно будет хорошо. Вера в лучшее. Без Розы у него не получается верить. Каждую ночь она снится ему, приходит, утешает, гладит по голове, обнимает, Бен чувствует её запах, гладкость густых волос, смотрит в зелёные глаза... Каждое утро он встаёт с этой проклятой верой в лучшее, в то, что такая сильная фея не могла так просто погибнуть. И каждый раз фотография с белой лентой на рамке как удар под рёбра, болезненно, оглушающе. Брачный браслет клеймом жжёт руку, хочется сорвать его с кожей, с кровью и мясом и выбросить к чёртовой матери. А потом сразу становится стыдно, потому что это, а ещё Терра и Сэм, всё, что осталось Бену от Розы. Уже нет боли, нет неизбывной тоски, есть лишь пустота и безразличие, действия как у куклы на шарнирах, механические и пустые. Давно нет Розы. И Астер Делла тоже нет. Тихий звук откуда-то слева раздаётся так неожиданно, что Сол вздрагивает и хватается за меч. Звук похож на плач ребёнка — в деревне, сожженной дотла, он звучит так странно, что Сол мгновенно вспоминает истории о призраках, заманивающих людей детскими голосами. Но для новых призраков ещё рано, а если они были здесь прежде — огонь, порождённый магией фей, наверняка их уничтожил. Плач звучит снова, и Сол встаёт, протягивая руку Фаре, переглядывается с Беном и идёт на него, не выпуская из другой руки меч. Может, там и не призрак, но осторожность никогда не бывает лишней. Они доходят до старого кряжистого дерева на окраине деревни — плач доносится словно бы изнутри, и Сол понимает, в чём дело ещё прежде, чем они обходят дерево и видят тёмный провал дупла. Там, внутри, на щепках и сухой траве лежит свернувшийся калачиком ребёнок. Он похож на груду тряпья и почти не шевелится; если бы не плач — они бы его ни за что не нашли. Ребёнок слишком маленький, чтобы залезть по дереву. Скорее всего, его спрятал здесь кто-то из взрослых в отчаянной попытке спасти — от сожжённых или сил Алфеи — не зная, что обрекает на долгую и мучительную смерть от голода и жажды. Сол подходит ближе и осторожно достаёт ребёнка из дупла. Тот мгновенно затихает, словно все силы потратил на призыв о помощи. У него грязное лицо с дорожками от слёз на щеках. И он горячий. Сол плохо разбирается в детях, но даже он понимает, что у ребёнка лихорадка. Это — последний житель Астер Делла. Если ребёнок умрёт, Астер Делл умрёт окончательно вместе с ним. На миг Сол представляет, что было бы, сложись история иначе. Если бы он успел, этот ребёнок не стал бы сиротой, и родители подняли бы его на руки, разглядывая, прежде чем... Сол прижимает ребёнка одной рукой к плечу и поворачивается к Фаре и Бену. Разговаривать с ними взглядом — здорово. И сейчас их взгляды говорят ему, что до Города Деревьев далеко, и им следует поспешить.

✽✽✽

Сестру и племянницу Бен находит в их любимой сиреневой гостиной. Флора лежит на полу в окружении листов бумаги и баночек с гуашью, а Камилла сидит в кресле напротив, искоса поглядывает на дочь и попивает, судя по цветочно-медовому аромату, свежезаваренный жасминовый чай. Подняв на него глаза, Камилла сначала улыбается, но улыбка как-то очень быстро сходит с её лица, когда она замечает две люльки-переноски в его руках. — Бенджамин, что это? — Не что, а кто. Твои племянники. Присмотри за ними, пожалуйста, мне сейчас очень некогда, — и, поставив свою ношу на пушистый ковёр, Бен, не дожидаясь ответа, поворачивает надетое на мизинец кольцо Фары и телепортируется. Камилла не начинает орать благим матом и швыряться посудой только потому, что в комнате Флора. Кричать в одном помещении с Флорой — это почти как кричать на Флору. Лучше вовремя утопиться в пруду за домом, чем это произойдёт. — Мам? — Да, Косичка? — Первый — это Сэм. Вторая — Терра. А кто третий? Чашка выскальзывает из резко ослабевших пальцев, а сама Камилла оказывается рядом с дочерью с недостойной выпускницы Алфеи скоростью. — Гарри Поттер. Начало. Дамблдор перепутал семью, город, страну и мир. Шикарно.