О вреде кофе

То, что вместе они работают уже несколько лет, нисколько не мешает Дазаю быть настолько изобретательным в подлостях сукиным сыном, что Чуя воистину гордится своей геройской выдержкой. Потому что факт, что Дазай все еще жив, иногда удивляет даже сравнительно мирную Коё. Не говоря уже об очень взрывоопасном Чуе, которого не желают оставлять в покое ни при каких обстоятельствах. Чуя уверен: если Дазай (наконец-то) сдохнет, его надоедливый призрак будет таскаться за Чуей по пятам даже в ванную комнату, подменяя туалетную бумагу наждачкой. Потому что если бы Чуя записывал каждую гадость, созданную Дазаем, вплоть до похищения его одежды из шкафчика, когда они всей дружной компанией убийц выбрались в бассейн, можно было бы неплохо заработать, штампуя трехтомники сериями стабильно раз в полгода. И когда Чуя, только вышедший из душа и похожий, по словам ржущего сзади Дазая, на злую болонку, с ревом носится по раздевалке, придерживая на бедрах крохотное полотенце, в голове его зреет злобный и гениальный план отмщения. Было бы унижением Чуиного достоинства опустить тот факт, что сам в долгу не остается никогда. У Чуи исчезает любимая шляпа? — прекрасно. На следующий же день Дазай бегает взад-вперед в поисках любимого и крайне тупого, по мнению Чуи, «пособия для самоубийц». И как только шляпа обнаруживается в мусорной корзине с заботливо прикрепленной к ней запиской «кто прочитал — тот лох», книжонка удивительным образом оказывается у Дазая в папке с документами, предварительно тщательно нашпигованная чернильными бомбочками, а Чуя весь день цитирует пометки, оставленные в книге Дазаем лично. Да, Чуя мстит продуманно и со вкусом. И хотя все вокруг прекрасно знают, почему через день после того, как Чуя обнаруживает у себя в обеде пиявок, в расческе у Дазая оказывается «порошок-часотка» — умело игнорируют напряженные отношения между коллегами. Главное — что оба до сих пор живы, хоть и относительно. Нет, убивать Дазая Чуя не собирается. Во-первых, Мори за это наверняка сделает ему выговор, а во-вторых, Дазай, когда не сука, бывает весьма интересным собеседником. Особенно если его хорошенько напоить, то и дело подливая в чай шотландский виски. Что Чуя и делает, а потом старательно вырисовывает прямо поперек чужого лба мужской половой орган нестираемым маркером, щедро заливая зеленкой, пока Дазай в жестком пьяном отрубе валяется на общем диване. Хигучи, проходящая мимо, делает вид, что слишком занята созерцанием ободранной штукатурки, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Умничка. Да, за это ему приходится на весь следующий день оккупировать уборную (кто же знал, что Дазай херанет слабительного в Чуин личный запас растворимого кофе), но игра стоит свеч. Иногда они заключают негласный мирный договор. Пару недель Дазай не шутит про то, что сверху Чуя похож на шпица, ограбившего базар, а Чуя в ответ не отправляет его на несколько секунд в нокаут слабеньким ударом в нос, и иногда они даже общаются, как нормальные люди. Такие дни мафия отмечает бурными корпоративами. Потом все идет по пизде. — Я тебя ненавижу, — дружелюбно делится Чуя своими мыслями по поводу очередной тупой Дазаевской подъебки. — Но знаешь, кого я ненавижу больше? Дебильных шизанутых клоунов, которые пытаются скрыть свое одиночество и никчемность, пытаясь превратить собственную жизнь в стенд-ап. Понимаешь, к чему я клоню? — Вау, — Дазай восхищенно хлопает в ладоши, постепенно замедляя хлопки до откровенно издевательских. — Чуя, я готов вечно наслаждаться твоими попытками хоть как-нибудь меня задеть. Представить себе не можешь, насколько это невыносимо прекрасное зрелище. Видел когда-нибудь крыс в таких прикольных колесах? Крыса бежит, бежит, а колесо все крутится и крутится… — Лучше завались, — предупреждает Чуя, то ли случайно, то ли намеренно выливая кофе мимо чашки — прямиком на чужие ботинки. — А то я поступлюсь личными принципами «не прикасаться к обнаженным мужчинам» и пущу мини-Дазая на хот-дог. — Страшно-то как, — Дазай прислоняет руку ко рту в испуганном жесте, стряхивая капельки кофе с натуральной кожи. — Чуя, ты мало того, что маленький и тупой, так вдобавок еще и извращенец. — Беги, — Чуя дает ему секундную фору, прежде чем сорваться с места, занося руку для приличного удара. — Беги, Дазай, беги, или тебе не жить. Дазай благоразумно слушается его совета, срываясь с места и в грациозном прыжке преодолевая сразу половину комнаты отдыха. Быстрый, засранец. Чуя хватает со стола влажную тряпку и, помня об успехах инквизиции, объявляет охоту на ведьм. В догонялки они играют добрых полчаса, пока Мори не ловит за шкирку сначала донельзя довольного Дазая, а потом — брыкающегося и злого Чую, размахивающего тряпкой, аки флагом, и долго рассказывает им о том, как должны вести себя два человека слегка за двадцать, зарабатывающих на жизнь работой в серьезной организации. Дазай, виновато склонив голову, внимает каждому слову (актер без Оскара), а Чуя искренне старается не шипеть на него коброй, сдерживаемый исключительно аурой злобного босса. — Хочешь конфетку? — дружелюбно интересуется Дазай, провожая взглядом спину удаляющегося Мори, даже сзади явно довольного проделанной воспитательской работой. — С вишенкой. — Хочу, — буркает несправедливо униженный Чуя, пылающий праведным гневом на весь свет Божий. — Но только если с вишенкой. Дазай с минуту роется в необъятных карманах, являя миру то потрепанный блокнот, то обгрызанный карандаш, то кольцо от гранаты, но в итоге все же извлекая из самой глубины шарик в цветастой обертке. Чуя разворачивает конфету, недоверчиво осматривая на предмет торчащей изнутри иголки или запаха мышьяка, но все же закидывает в рот, доверившись судьбе. Ничего не происходит. Охуеть. Чуя бормочет что-то вроде помеси благодарности с обещанием распять прямо на двери главного входа и уходит перебирать документы. Конфета приятным привкусом оседает на языке. Идиллия. Идиллия длится ровно полтора часа, то есть, до тех пор, пока Дазай не просовывает лохматую голову в щель между дверью и личным Чуиным кабинетом. — Ты чувырла, — гнусавит он, но даром, что умный — порог переступать опасается. — И шляпы у тебя дурацкие-е. Детский сад, штаны на лямках. И Чуе бы повести себя по-взрослому: проигнорировать надоедливую бестию, но Дазай все же лучше занудной бухгалтерии, так что Чуя, не оборачиваясь, наугад швыряет пепельницу куда-то в его сторону, мысленно настраиваясь на расслабляющую терапию орами, криками, возможно — кулаками и грядущими червяками в тапочках. Пепельница гулко ударяется, видимо, об иссиня-темные обои, и Дазай, радуясь вопиющей безнаказанности, продолжает бомбардировать Чую оскорблениями, по способности к урону сравнимыми с «рыжий-рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой». — Уволю нахрен, — из-за двери слышится рассерженный голос Мори, и Чуя едва сдерживается, чтобы не заржать от радости. — Что ты к нему пристал? Я ведь только сегодня… Следующие полчаса Чуя становится невольным свидетелем лучшего в его жизни концерта. И все же жизнь прекрасна. Рабочий день заканчивается мирно, не нарушаемый ничем, кроме привычно кружащегося вокруг Дазая, и Чуя, к своей радости, даже не находит в тапках червяков. Дазай теряет хватку. — Чуя, — его ловят на выходе из здания и легким движением забинтованной руки сшибают с макушки вторую по счету любимую шляпу. Наблюдая за тем, как та, подхваченная несильным осенним ветерком, плавно опускается ровно посередине неглубокой, но все равно мокрой лужи, Чуя решает, что за одно убийство его точно не уволят. — Пойдешь со мной пить кофе? — С тобой — только на кладбище. Причем идти из нас двоих в состоянии буду только я, — Чуя огрызается, аккуратно поднимая несчастную шляпу и невозмутимо вытирая не успевшие впитаться капли о чужой светлый плащ, с удовольствием наблюдая, как на нем расцветают грязные пятна. — Так что нахуй — это туда, — и он машет рукой куда-то влево. — Ну пожалуйста, — Дазай по-детски вскидывает брови, напоминая кота из мультика. — Мне необходима компания злобного маленького кузнечика. — Почему, блять, кузнечик? — негромко интересуется Чуя, водружая чистую (усилиями Дазаевской одежды) шляпу на законное место, внимательно разглядывая собственное отражение все в той же луже. — Не знаю, — Дазай беззаботно пожимает плечами, разглядывая неспешно проплывающие над ними облака. — Вот если ты пойдешь со мной — я придумаю и расскажу по пути. — Иди нахуй, все еще иди нахуй, — советует Чуя и удаляется в противоположную сторону. — Я и так знаю. Потому что ты — дебил, — говорит он сам себе и снова поправляет шляпу. Кофе они все-таки пьют. Через неделю, и только потому что Дазай так его заебал, что Чуя уже не выдерживает. Оказывается, если Дазай не ведет себя как спермотоксикозный ублюдок, с ним даже можно находиться в одном помещении больше двух минут и не пытаться убить. Для Чуи это открытие, правда-правда, и они мило (не совсем) беседуют о чем-то идиотском целых полчаса, а это, мать его, рекорд. Потом у Дазая кончается вторая чашка кофе и тирамису, у Чуи — годовой запас нервов, так что они безобидно покидают до сих пор целую кофейню и расходятся по своим делам. Привычное положение дел, в общем-то, за прошедшие несколько месяцев не изменяется вовсе, и Чуя все еще орет на Дазая 25/8 на всю их подпольную контору, вопреки сначала просьбам, потом угрозам, а в конце-концов жалобам всех остальных, включая Мори и исключая Акутагаву, раздобывшего немецкие беруши еще чуть ли не год назад (вот она — дальновидность), с той только разницей, что теперь иногда вместо засохших гусениц Чуя находит в карманах пальто ромашки. Ромашки. Ромашки, твою мать. И лучше бы гусеницы. Хотя они тоже бывают. Чуя положительно без понятия, куда девать ромашки от мужика, которого ты, вообще-то, должен ненавидеть, и поэтому складирует их у себя в ящике стола, и сам не знает, почему. Вообще из всего количества цветов, что ему накапало, Чуя уже может собирать приличный такой гербарий. Дазай не оставляет его в покое, теперь — вообще. То есть он и раньше, конечно, редко отлипал, но сейчас они даже в туалет ходят парой. Акутагава ржет и заявляет, что если они вдруг надумают пожениться, с него — трехэтажный торт со взбитыми сливками. Чуя при упоминании взбитых сливок дергается и совершенно случайно заезжает Акутагаве кулаком в глаз. Тот потом три дня ходит надутый и с фингалом. Чуе совершенно его не жалко. Иногда они с Дазаем ходят пить кофе все в ту же кофейню (все еще целую), и Чуя сам не понимает, каким таким образом он каждый раз там оказывается. Дазай, кажется, питается только тирамису при всем обилии десертов, и однажды Чуя не выдерживает и лично заказывает у обалдевшей официантки «что-нибудь кроме тирамису, желательно невкусное, для урода. Можете добавить мышьяк». Официантка краснеет, бормочет что-то про то, что Дазай не похож на урода, и быстренько сматывается. Меренговый рулет им приносит парень с выражением абсолютного похуизма на лице. Привык, видимо, не первый год работает. — Меренговый рулет для урода. Извините, сегодня мышьяка не было. Только крысиный яд, — равнодушно констатирует он и ставит тарелку перед Дазаем. — Приятного аппетита. — Спасибо, — радостно говорит Дазай и накидывается на рулет с удвоенной силой. Чуя тянет кофе и размышляет, что он здесь забыл. Один раз Дазай говорит Чуе, что он красивый. Вроде как даже серьезно. Чуя потом полдня бегает за ним с алкотестером и проверяет на наличие психотропных веществ в организме, но ничего, кроме очередных идиотских шуток, не находит. Потом Мори выписывает им обоим премию за то, что они за прошедшие три месяца ни разу не разнесли чей-нибудь кабинет, и Чуя на радостях ведет Дазая в кофейню сам. Просто потому что почему бы и нет. В кофейне Дазай подкладывает ему на стул кнопку, и Чуя, пискнув от неожиданности, припечатывает к его морде два своих эклера вместе с тарелкой. А потом они вместе вытирают с Дазая крем любезно предоставленными все тем же равнодушным официантом-юмористом бумажными полотенцами, и Чуя борется с идиотским желанием слизнуть кончиком языка с чужой щеки раздражающую белую капельку. Побеждает, конечно же, но осадок от осознания собственных порывов неприятный. Чуя решает, что если кто и разрушит его гетеросексуальность — пусть это будет хотя бы не Дазай. Ага. Как же. Потому что еще через месяц Чуя начинает на него откровенно залипать. И это так бесит, что всем вокруг, включая, разумеется, самого Осаму, приходится еще хуже, чем обычно. Чуя воинствует, ходит злой, орет на шутки про недотрах, в перерывах пялясь на по-прежнему вьющегося вокруг Дазая и продолжая упорно пихать новые ромашки в ящик, закрытый на ключ и чуть ли не перемотанный изолентой (на всякий случай), упорно виня во всем погоду. И на все свиньи, подложенные Дазаем, сначала в три раза громче орет, а потом мстит с особой тщательностью. Ибо нехрен. Через неделю Чуе становится совсем плохо, потому что Дазай. Просто. Просто потому что, блять, Дазай и ежедневный совместный кофе каждый день. Они в этой идиотской кофейне торчат чуть ли не до вечера, и даже стеснительная официантка начала робко им улыбаться, не говоря уже о безэмоциональном пацане, который каждый раз приносит им заказы с таким выражением лица, что становится кристально ясно, что он обо всем этом думает. Окончательно Чую добивает то, что четырнадцатого февраля он поздравляет их с праздником. Благо, Дазай, кажется, не понимает (ну тупой, что с него), а Чуя понимает, но притворяется, что не слышит. Парнишка пожимает плечами и уходит с миром, а Чуя с Дазаем сидят и ждут свой кофе. Чуя понимает, что все, конец, когда вместо того, чтобы хотеть Дазая прибить, он хочет его поцеловать. Мокро и глубоко, желательно долго. Ничего он, конечно, не делает, только стоит посреди комнаты с красным лицом и смотрит в угол, избегая чужого взгляда, пока в голове истошно крутится, как на старой магнитофонной пленке, с рваными помехами: пиздец, пиздец, пиздец. Дазай тридцать секунд выжидает, вопросительно подняв брови, а потом как-то разочарованно вздыхает, видимо, виня в Чуиной непривычной реакции неудачную шутку, и заваривает кофе. Краска с лица постепенно уходит, а вот желание равномерно выдавить себе мозг, только чтобы ни о чем таком не думать — нет. Чуя пялится Дазаю в спину и очень хочет обвить его сзади. Вместо этого он с каменным лицом уходит в кабинет корпеть над бумагами, надеясь, что поможет. Когда между строчек в пятый раз мелькают знакомые глаза, Чуя понимает, что, вообще-то, не помогает нихуя. Втюриться — это неплохо. Втюриться — это даже хорошо, особенно, если взаимно. Но только не в Осаму Дазая. И угораздило Чую. Именно его. Ну конечно. А что в нем, спрашивается, любить? Идиотские шутки? Дерьмовое чувство юмора и такта (особенно такта)? Драные бинты? Каштановое гнездо на башке? Вечные препирания? Гадские розыгрыши, после которых Чуя готов разворотить его на части? Вкусный запах мяты и кофе? Четко очерченные костяшки на изящных руках и длинных пальцах? Улыбку. Ромашки в своих же карманах… Чуя методично таранит головой стену, упершись об нее же локтями. Проходящий мимо Акутагава окидывает его очень понимающим взглядом и ничего не говорит. На том спасибо. Он так живет третью неделю и медленно сходит с ума. Все, шарики за ролики, прощай нервная система. Как он вообще до этого докатился? На Дазая он теперь орет вообще всегда. Даже если тот ничего не делает. Просто это приносит какое-то душевное равновесие. И литрами пьет кофе. Ничего не жрет, пьет кофе, курит и страдает ночами. А Дазаю все нипочем: он шутит про то, что Чуя иссох и стал похож на рыжую метелку, а когда Чуя наорется, добавляет, что таких нервных веников не встречал еще никогда. В конце концов Чуя не выдерживает. Все, на что ему остается надеяться — Дазай не ради насмешек подкладывает ромашки ему в карманы и не просто так каждый день тащит в кофейню. Так что в один прекрасный момент он затаскивает Дазая к себе в кабинет, хотя тот не особо сопротивляется, только едко комментируя Чуину настойчивость. Чуя стоически терпит издевательства, запирает дверь, встает на носочки и неловко тыкается носом в чужую щеку, едва-едва скользя губами. Секунд десять они стоят и смотрят друг на друга, и Чуя чувствует, что сейчас надо будет как-нибудь выкручиваться, в голове уже прокручивая варианты, а потом Дазай наклоняется, запускает руку в рыжие волосы и аккуратно целует, будто боясь, что Чуя отправит его на тот свет. Чуя сам уже на том свете, где-то ровнехонько между Раем и Адом, пока неумело отвечает на какой-то неаккуратный, сбивчивый поцелуй. В дверь стучится Мори и бубнит что-то насчет надежды на законченные договоры, и они отскакивают друг от друга, как подростки в подсобке. Интересно получается. Чуя уже давно не подросток, но через все юношеское говно, спасибо Дазаю, проходит только сейчас. И никаких документов Мори не получит, потому что заявляться в самое неподходящее время просто-напросто невежливо. И когда Мори, не дождавшись ответа, разочарованно сваливает прочь, Чуя вспоминает про Акутагаву и обещанный торт, даже не пытаясь сдержать рвущийся наружу хохот. Дазай сначала непонимающе смотрит, потом улыбается, а потом вцепляется в Чую руками и немного ногами, снова накрывая чужие губы голодным поцелуем.