Змеи
19 мая 2021 г., 22:07
Шумная пирушка тревожила, смущала, выбивала из колеи. Тиран не мог объяснить, что со всем происходящим не так, но смутное беспокойство не покидало ни на минуту. Но, возможно, дело было в том, что он не привык к буйным празднествам патрициев?
А вот Октавий чувствовал себя как дома, и это злило. Беспечностью, с которой юноша пал в объятья льстивых друзей, надменностью, произросшей из окружающей роскоши с завидной скоростью. Винить юного цезаря было сложно, после скитаний знакомая беззаботность особенно сладостна, но не так же быстро забывать об опасности?
Что-то происходило. И с каждой секундой празднества все нарастало желание схватить Октавия за шкирку, закинуть на коня и увезти как можно дальше. Но мальчонка внезапно решил показать зубки.
Наедине Тиран давно уже оттаскал бы строптивого юнца за уши, но, как на зло, вокруг стайками бегали патриции и их слуги, для которых кучерявое безобразие было великим Цезарем. Приходилось признать: подними он руку на Октавия, ее отсекли бы на месте заодно с головой.
От воспалившейся раны путались мысли. Но можно ли не верить своим глазам?
Он знал, что видел и знал, что опасность рядом — но как донести это до мальчишки, возомнившего себя Богом?
* * *
Когда юный Цезарь, надменно сощурившись, выплюнул освобождение от клятвы, сердце на миг забилось чаще. Он свободен. Он может вернуться к жене и сыну. Избалованный патриций больше не его головная боль. Так почему резанул по сердцу мутный отчужденный взгляд? Седлая коня, Тиран не прекращал рассуждать про себя, взвешивать. Октавий пьян. От вина, от внимания, от облегчения, что нашлись наконец те, кто готов разделить тяжесть бремени, рухнувшего на его плечи. Он пьян и протрезвеет с утра. И тогда можно будет привычно уже отчитать его, наверно даже всыпать подвернувшейся хворостиной, чтобы впредь неповадно было устраивать сцен. И, все же, настолько ли юнец пьян, чтобы не понимать, что произнес? Определенно нет. Он понимал, что говорит, подбирал слова и не медлил. Может, освобождение Тирана от клятвы и было порывом, но ведь созрел же этот порыв из каких-либо размышлений? С известным трудом взобравшись в седло, Тиран дал коню шенкелей. В конце концов, если юный цезарь вновь будет нуждаться в услугах освобожденного гладиатора — неужто же не пошлет за ним? Так можно ли упустить шанс воссоединиться со своим настоящим сыном? С клубком змей Октавий разберется самостоятельно. И не важно, что желание вернуться, объясниться, встряхнуть мальчишку и заставить одуматься не проходит ни на мгновение, будто натянутая до предела струна, напряжение в которой, кажется, слышно без прикосновения. У них еще будет шанс поговорить. Сейчас пора домой.* * *
Сил на слезы не оставалось, хотя они и стали бы облегчением. А может и не стали бы, но хоть как-то отвлекли от вымученной ненависти. К проклятому сенату, вынудившему его отправить семью за тридевять земель, через штормы и тяготы странствий. К Октавию, на защиту которого он потратил столько времени и от которого в итоге не получил ничего, кроме пинка в сторону двери. И, прежде всего, к себе — за то, что поставил клятву выше семьи. Он не мог поступить иначе и в глубине души понимал: даже знай он заранее, что Мойра не переживет плавание, все равно не смог бы пренебречь приказом Цезаря. Но разве от осознания могло стать легче, когда от семьи остался лишь обрывок письма, скомканный запыленными пальцами? И надежда, что сын, отданный умирающей супругой чужим людям, все еще жив. Найти виллу Мария, о котором писала Мойра, оказалось просто, а вот заставить себя туда пойти — неожиданно страшно. Что, если Пизо там нет, что, если сын не надолго пережил мать? Разговор с Марием принес облегчение — и, вместе с тем, разбередил новую боль. Он — беглец. Без дома, без денег, теперь еще и без жены. У Пизо слабое здоровье. Перенесет ли он тяготы скитания? Когда жена патриция вернулась с рынка, а среди оравы ее детей мелькнула знакомая шевелюра, первым порывом было броситься вперед, обнять сына и больше не выпускать. Насилу удержав себя на месте, Тиран прикрыл глаза, и, собравшись с силами, спросил: — Что было бы, если бы я не вернулся? Что стало бы с Пизо? Мужчина почти ненавидел себя за это, но в глубине души надеялся услышать ответ, который убедил бы его: он приехал не зря. Сыну было бы плохо без него, своим возвращением он его спас. Но Марий говорил, и каждое слово ядом просачивалось под кожу. — Он остался бы здесь, как мой сын. У него были бы лучшие учителя. Его научили бы латыни, естественным наукам, истории. Он стал бы хозяином своей судьбы. Тиран кивнул и в выступившей на глазах влаге боли и радости было поровну. Потому что у его сына, такого хрупкого и такого умного, совсем не предназначенного для войны и мытарств, может быть все, о чем только мечталось. Он будет учиться и жить в достатке, а патриция, которая так ласково сейчас треплет его по щеке и убирает со лба растрепавшиеся от игры вихры, будет любить его и заботиться, как не сможет заботиться взращенный ареной гладиатор. Он будет счастлив и все, что родной отец должен для этого сделать — навсегда исчезнуть из его жизни. Тиран знал, что для него самого это навсегда останется незаживающей раной. Но для Пизо так будет лучше. Марий с женой дадут ребенку все, нужно лишь не мешать. — Не говорите ему, что я был здесь.* * *
Шум базара отвлекал от тяжести, поселившейся слева под ребрами. Он поступил правильно. Осталось научиться с этим жить. Из раздумий вырвала торговка, с неуместно радостным энтузиазмом предложившая купить траурный флажок. — Кто умер? — нехотя поинтересовался Тиран, не имеющий ни малейшего желания поминать незнакомцев, но не стремящийся и нарушить какой-нибудь местный обычай. — Цезарь, кто же еще, — торговку невежество, кажется, возмутило. Губы сами собой дернулись в невеселой ухмылке. Знала бы бабенка, насколько въелся ему в кости этот траур, никаких флажков не нужно. — Медленно же до вас доходят новости, — бросил он, и, развернувшись, успел сделать несколько шагов. А затем что-то нехорошо кольнуло в сердце, заставив замереть и, внутренне похолодев, уточнить. — Юлий цезарь? — Нет, юный цезарь. Октавий. Натянутая в день разлуки струна со звоном оборвалась.
