Wipe Your Eyes

Инузука Киба всю свою жизнь старается быть идеальным. Не допускать глупых ошибок, оценок. Ненавидит глупить в простых вещах, не любит чувствовать поражение. Все это слишком глубоко ранит его в самое сердце, пронзает душу, словно острым клинком. Противно, невыносимо. А ведь все ради своего окружения. Он не хочет расстраивать как семью, так и товарищей из команды. Инузука Киба старается выстроить по собственному плану идеального себя, что не будет на ровном месте косячить и проигрывать. Проваленный экзамен на Чунина, неудавшаяся на днях миссия, все это уже ужасно подкашивает его только-только воскресшую репутацию. Он считает, что не должен больше ошибаться. Что обязан стать сильнее и только побеждать, побеждать. Что никаким человеческим слабостям не завладеть им больше. Именно это Киба назовет силой. Своей силой. Как ведь непросто иногда поддерживать эту безошибочность: раз, и ты уже в прострации глядишь на происходящее, будто где-то за стеклом, не понимая, что делать и как пошевелиться. И вот он снова допускает ошибку. Неправильная атака и его четвероногий друг лежит где-то в стороне, погребённый небольшим слоем пыли. Сразу видно, как слабо из его лапы сочится свежая кровь. Акамару ранен. И Киба винит только себя, презирает за это и очень волнуется. Возможно, ничего серьезного, но все равно, это обременительное чувство, когда ты делаешь своему другу больно. И Киба страдает, не может этого выдержать и просто падает на землю. После этого он замечает ещё несколько травм, что смогли пошатнуть здоровье его друга. Акамару приходит в себя, вяло виляет хвостом, не открывая глаз, и практически весь день спит. Он жив, и все будет хорошо. Все раны затянутся, и вывихнутая кость встанет на место. Но вина, вина которая на нем повисла, она остаётся тяжёлым бременем, кучей грязи висит на сердце. И что же ему делать? Он вновь собирается идти куда-то на отдаленную улочку конохи, подальше от проблем, подальше от тяжких сожалений. Не любит он быть дома, когда вновь съедает тоска. Там мама услышит все его рыдания и начнет задавать вопросы. Он не хочет, чтобы она видела своего сына слабаком, и поэтому старается, как может не показываться при семье. И даже сестре ничего не говорит. Ночь. Крыша небольшого здания. Он сидит и еле удерживается от слез, оглядываясь, никого ли нет поблизости. И надолго его не хватает: Киба бьет кулаками по крыше, пару раз, с диким рыком из его глаз выходит первая слеза. — Что же мне делать, почему я постоянно создаю проблемы и разочаровываю родных мне людей? — Кричит он в никуда почти не слышно, хрипит одними связками, всё тело его содрогается от накатывающего презирания себя. Это чувство самое отвратительное, самое жуткое, что он чувствовал за всю свою жизнь, И сколько бы он ни пытался с ним бороться, всё так тщетно. Он не плачет — ревёт, дерет горло почти в кровь не жалея себя, как вдруг чувствует сзади чужие руки. Ловкие пальцы, что осторожно спускаются по предплечьям. Теплые, даже через ткань куртки. Он не хочет оборачиваться, но приходится. Он ожидает увидеть за спиной кого угодно: Хинату, Шино, или же на худой конец Наруто. Но перед ним предстает Канкуро, взявшийся бог знает откуда. Но главное, зачем? И что странно, непонятно по какой причине он не несёт на плечах марионетку, ничего не говорит и к тому же предстает виду шиноби без привычного головного убора. Киба судорожно вздыхает: чужие темные волосы оплетают спокойные порывы ветерка, чуть сменившийся рисунок на лице кажется не таким враждебным и не скрывает губ. Он будто живёт здесь, будто оставил весь боевой арсенал для миссий где-то дома, и это кажется странным. Выбрался прогуляться? За несколько километров? Взгляд его пронизан беспокойством и непривычным теплом. Инузука успевает все это заметить и просто не может перестать этим любоваться. Ему кажется, что вся эта нежность обращена к нему, на исцеление его души. Хоть и признавать, что сейчас он лишь попусту показывает свою слабость кому-то — откликается почти ножевым ранением. Он ожидал уже всего: насмешки, укора, даже презрения, но Канкуро смотрел, смотрел так пристально и мягко, что голова невольно шла кругом. А Киба… Он будто разрешал смотреть, или же не мог оторваться сам. Канкуро практически не двигается, чуть сдерживая руками чужое тело. Киба не пытается убежать, но голова пульсирует одной мыслью: никто не должен видеть его таким. Парень старается утереть слезы рукавом куртки, чуть оборачивается и тихо скулит. — Уходи, пожалуйста, — голос сбивается, — Уходи. Канкуро не слушается: присаживается рядом, приобнимая того одной рукой. — Расскажи, что случилось? — он спокоен на вид, но внутренне сильно переживает. Кукловод никогда даже не думал, что Киба может быть таким. Парень пытается усмирить чувства, но всхлипы жмут лёгкие. Инузука не хочет, чтобы кто-то видел его слабость. Тем более, такой, как Канкуро. Независимый, в меру хладнокровный, казалось бы, не способный поддаваться своим эмоциям. Даже можно сказать, Киба хотел на него равняться. — Хватит, говорю же, оставь меня, — рычит он сдавленно, вцепившись руками в чужие плечи, пытаясь оттолкнуть шиноби. Тот не выдерживает. — Как я могу так поступить сейчас? Просто бросить одного и уйти? — Я просто не хочу, чтобы кто-то считал меня слабаком! — выпаливает он на одном дыхании, сразу кусая губу. Зачем он выдал все сразу? Почему решил сказать? Он рычит сдавленно, пытаясь оттолкнуть шиноби. Тот не выдерживает, хватает его за плечи, и крепко прижимает к себе. Шокированный Киба дёргается. Теплые руки, ощущающееся на макушке горячее дыхание, глухой стук чужого сердца. Он чувствовал все это, и сил не хватало сопротивляться. Странно приятно, необычно. Это было похоже на объятия матери из детства, из детства, когда он прибегал домой в ссадинах после неудачной прогулки с Акамару, из детства, когда можно было беззаботно выбегать из дома до вечера, наслаждаясь простором улиц Конохи и компании таких же озорных друзей. Из детства, когда он позволял себе слабости. Канкуро сейчас стал для него всем: всем, чего он жаждал так долго. Утешение, избавление, помощь. Поддержка, понимание. И тепло, защищающее от влажного воздуха, от невзгод и слез. Он не хочет думать, что в этом есть доля чего-то запретного: они ведь не так часто общались. Но одно знал наперед. Это настоящая забота. — Послушай, — произносит кукловод, и Киба почти вздрагивает от неожиданности, — Я знаю, что ты чувствуешь. Тяга ответственности, вечная маска безразличия и идеализм во всем — перенести очень трудно. Это очень сильно подкашивает даже шиноби. Ведь все мы по прежнему люди, которые способны испытывать разные чувства. И плохие — не исключение. Тебе не стоит боятся говорить о них или показывать эмоции при ком-то, это нормально, иногда так избавляться от груза. Но если не к кому пойти, то, — он делает небольшую паузу, чувствуя непривычный трепет души, — То ты можешь всегда довериться мне. Киба выпадает из реальности. Разве кто-то когда-нибудь говорил ему такое раньше? Он учился сам справляться со своими проблемами, самому преодолевать все трудности. И это был тяжело, очень. Всегда требовалась хоть малая капля поддержки, помощи, что ему никак не могли дать. Возможно дело в его гордости: заявить о своей слабости, в то время как многие люди всегда справлялись в одиночку? Позор, он считал это позором. И клялся себе ни под каким давлением не показывать слез и чувств. Вот уж как ранил свою душу. Сил не было больше как-то сопротивляться, бежать. Он открыл все, что мог чужому сознанию, показал себя всего без остатка. И отчего-то не жалел об этом. *** Такие ночи их сближают. Киба довольно часто сталкивается с личными проблемами, переживаниями, и непременно в такой ситуации хочется ими поделиться. И тогда он зовёт уже надёжного на это друга. Они даже не успели уловить тот момент, как стали ладить между собой. Как стали называть друг друга товарищами, как Канкуро стал чаще приходить в деревню листвы и нередко оставаться там на несколько дней. Киба не всегда плачет: нередко они собираются на той же самой крыше, обсуждая какие-то страхи, надежды, даже иногда мечты. Кукольник тоже не молчал. И у него бывали переживания. После того, как Акамару полностью выздоровел, они стали брать щенка с собой. Он также улучшал атмосферу: мирно спал на коленях одного из парней, весело тявкал или вилял хвостом. Все печали будто испарялись, и каждому хотелось, чтобы каждая такая ночь не кончалась. Порой, на той самой крыше Инузука засыпал до утра, склонив голову на чужое плечо. Канкуро не отталкивал и не будил, лишь чуть краснел, в ответ прикрывал глаза, устраиваясь на растрёпаной макушке. И никому не было дела до нечаянных зрителей, наблюдателей, что могут нечаянно их заметить. Не было дела ни до чего в этом мире. Существовали лишь эти моменты, связанные какой-то тонкой нитью, что уже крепко оплетала их судьбы. Сразу было понятно, они стали друг для друга большим, чем просто друзья. И вот еще одна такая ночь. Даже нет, еще вечер. Солнце заходит за горизонт, обжигая ярко-красными лучами верхушки зданий, озаряя с задней стороны величественную гору Хокаге. На самом ее верху виднеется темный силуэт, и Киба еще издали узнает в нем Канкуро. Кукловод ловко соскакивает все ниже по отвесным выступам скалы, тенью проносится и скрывается у самого подножия меж зеленью листвы. Инузука ловит взглядом стремительно убегающего в сторону шиноби и, позвав верного пса с собой, пускается вслед. Это тоже их своеобразная игра. Почти что даже спарринг в скорости и сноровке. Петляющая зигзагами фигура не пропадает из виду ловкого щенка. Акамару ведет хозяина по запаху, и вот на одном повороте они разбегаются в стороны. Канкуро оглядывается: оторвался. Усмехается, радуясь небольшой и, причем первой победе за последние три недели. Но бежать не прекращает. — Ха! В этот раз ты останешься глотать пыль у меня под ногами, щеночек! — он наконец останавливается, опираясь руками в колени и восстанавливая силы. А зря. Хладное лезвие куная останавливается у его горла, и кукловод беззлобно роняет тихое: — Черт… Поднимает голову, и впереди виднеется Акамару. Игривое рычание сменяется ходящим из стороны в сторону хвостом, и пес радостно бросается кукольнику на руки. — Что ты там сказал? — улыбается чуть хитро Киба, чуть отодвигая оружие. Он не собирался как-то вредить, это скорее служило у них стоп-краном. — Сдаюсь, сдаюсь, — вытягивает вверх руки ниндзя, ничуть не расстраиваясь. Победный краткий смех его друга раздается сверху. — Пять ноль в мою пользу! — самодовольно встряхивает он головой, скидывая с головы меховой капюшон. Канкуро украдкой поднимает глаза и любуется. Он согласен проигрывать ему хоть тысячу раз, лишь бы снова и снова наблюдать это полное детской радости лицо. — Двое на одного — не очень-то честно, — он гладит макушку Акамару, и тот довольно подается под ласку. Слышится еще один смешок. — Марионетки не запрещены. — Даже парализующее средство внутри их конструкций? — А вот это уже нарушение! Они усмехаются почти одновременно, и кукловод встает на ноги. Пес кружит вокруг идущих по улице парней, пока Киба не дает разрешения побегать всласть. Обычно по вечерам, когда приходит Канкуро, щенок резвится недалеко от него и хозяина, пока парни болтают о чем-то. Ни для кого это не было напряженно, наоборот, ради таких встреч кукольник задерживается в деревне листа почаще, а Инузука зачастую получает от матери. Бывает, что именно кукловоду сложнее всего отмазываться: сказать, что он каждый раз бегает туда-сюда ради друга как-то подозрительно: у него не было проблем с общением, но чтобы так резко он стал пропадать в родном доме ради кого-то — странно. Темари постоянно подозревает его во встречах со своей тайной любовью, на что брат краснеет, будто подтверждая ее догадки. Иногда она не боится упомянуть это при Гааре, который начинает постоянно задавать вопросы по типу: «Что такое любовь?». Канкуро не хочет скрывать что-либо от них, но на просьбы взять с собой отвечает отказом. Ведь если у Кибы назреют новые переживания, девушка точно сочтет их объятия за что-то не есть дружеское. Кукловод не хочет думать о том, что отчасти это правда. Гуляли они до сумерек, до первых холодных ночных светил. Акамару успел, наверное, оббежать всю Коноху раз пятьсот. Не многих позднее время заботило: стало в два раза тише, деревня засыпала. Канкуро чувствовал эту небывалую умиротворенность и витающее в воздухе прозрачное спокойствие. Даже какую-то романтику. Это была не первая их прогулка по темноте, но все равно вызывала восторженные чувства. Повезло ещё, что Киба не замечал временами появляющийся румянец на его щеках. Румянец от мыслей, от чувств. А когда в голову врезались картины их уединения на том доме, где они и делились самым сокровенным, когда перед глазами сменялись отрывки слов, действий, теплых исцеляющих объятий, кукловод признавался сам себе в любви к этому парню. Со стороны угрюмый, иногда резкий в общении, он на глазах менялся в компании этих ставших родными друзей. Он не показывал им грубости, что мог в любой момент выплеснуть на любого, всегда искренне улыбался и не скрывал эмоций. И даже убеждение «ниндзя должен быть хладнокровным и собранным» теряло для него смысл. С холодом ведь не обращаются к друзьям. И к возлюбленным, тоже. — Канкуро, — разрушил тишину голос Кибы. Брюнет, выпутавшись из клубка собственных мыслей, перевел на него вопросительный взгляд. Они не меняли своих привычек: после маршрута по деревне, что каким-то образом отпечатался в голове у обоих, парни приходили на привычную крышу. Уютную, волной приносящую множество воспоминаний. И сейчас, пока уставший Акамару спит, пока не стихают звуки летних сверчков, пока все так возвышенно и волшебно, они были там. — Что-то случилось? — на него как-то раздумывающе глядел Киба. Будто просил. Робко, нерешительно, но оставаясь на своем. Они сидели близко, их руки, лежащие на черепице, почти касались. Но Инузука двинулся ещё ближе. — Ты ведь помнишь, как впервые мы с тобой встретились именно на этом месте? Как начали дружить? — начал он весьма издалека, но сам вопрос застал Канкуро врасплох. Слишком уж это тема касается парочек, и оттого лёгкий румянец закрадывался на щеки. — Да, — немного неловко ответил парень, сразу вспоминая Кибу тогда. Одинокий, заплаканный, подавленный. Сражающийся со всеми своими внутренними трудностями один, скрывающий чувства далеко-далеко в сердце. И только кукловод раскопал их тогда. Вынул из горки осколков чужого сердца. Целые места оставались, но будто пыль рассыпалась его душа. — Знаешь, а ведь прошло уже полгода, — он чуть улыбнулся. Шиноби скорее почувствовал, чем увидел это. — Я часто вспоминаю ту ночь. Ты спас меня тогда. Не знаю, чтобы я делал сейчас, один. — непроизвольно у него на коленях фыркнул во сне Акамару, будто опровергая слова хозяина. — Я очень рад, что мы общаемся довольно часто, в смысле, по меркам работы ниндзя. Сколько раз ты помогал мне, сколько раз утешал. Мне нравится проводить с тобой время, и не стесняюсь показывать тебе все свои эмоции. А ведь правда. Кукольник вдохнул погустевший вокруг него воздух. Никому больше Киба не открывался так сильно, как ему. Никому больше не позволял видеть себя таким. Инузука оборачивается к нему лицом, ярко улыбается, и шиноби замечает на его глазах влагу. — Канкуро, — вновь почти шепчут чужие губы. Руки обвивают кукловода за плечи, и тот застывает, ощущая парня так рядом. — Спасибо. Спасибо за всё. По его щеке стекает хрустальная слеза. Единственная, полная счастья. Кукловод видит ее, видит улыбку на устах парня и не может не улыбнуться сам. Указательным пальцем он смахивает влагу с мягкой щеки. Киба подставляется под это прикосновение, другой рукой переплетает пальцы вокруг чужих, и шиноби осторожно сжимает его ладонь. Сердце готово выпрыгнуть от смущения и накатившей нежности, приятное тепло желанных рук отогревает душу, разливается пламенем в венах. Сейчас он знает и может сказать, насколько силен этот огонь. Огонь, что горит в их телах на двоих. — Я всегда рядом, чтобы вытереть твои слезы, — шепчет Канкуро ему на ухо, и Киба тянется к его губам.