После драки кулаками не машут

      Они снова подрались.       Это происходило слишком часто, чтобы чему-то удивляться, слишком часто, чтобы можно было притвориться, будто все серьезно. А на деле же — нет, не более, чем просто развлечение. Выброс негативных эмоций, что вызывал последующее спокойствие.       Россия выдохнул. Руки болели, равно как и лицо, живот, бедра — все тело как один большой синяк. Но ему было совершенно все равно. Болит и болит — так даже лучше, помогает чувствовать себя живым. Тем более, если боль причинил кто-то другой, а не он сам, то и вовсе можно притвориться, что он еще не поехал кукухой. Хотя на самом-то деле он поехал, уже давно, вполне серьезно.       По его бледному лицу уже расползались внушительные синяки, он ощущал их настолько живо, что впору удивляться. На скуле справа — удар кулаком, весьма хорошо поставленный. Фингал под левым глазом — второй кулак, но удар скорее случайный. Сломанный уже в который раз нос — на сей раз в ход пошел удар коленом. Кажется, кровь, что бежала из сломанного носа, уже засохла.       Иван Брагинский выдохнул, устроившись на холодном полу поудобнее. Он не мог взять в толк, куда же делся его шарф. Без него Россия ощущал себя слишком уязвимо — незащищенным, слабым, едва ли не немощным. Без шарфа слишком хорошо можно было рассмотреть бинты, что прятали уродские шрамы на шее. Все синяки, побои и мелкие царапины пройдут за несколько часов, а эти шрамы с ним всегда, с самого детства. До чего же он их ненавидел.       — Какой же ты жалкий.       Россия машинально облизал пересохшие губы. Голос Америки показался ему особенно мерзким, но ни один мускул от него не дрогнул. Уже все, запал прошел, они оба успокоились. После драки кулаками не машут.       — Да что ты…       Брагинский ощутил неприятный холод. Как же ему не хватало пальто и любимого шарфа. В одной лишь местами грязной и рваной рубашке было слишком холодно. Россия обхватил себя руками. Так гадко чувствовать себя уязвимым и даже слабым. Ведь из них двоих на ногах стоял Америка, а он мог только сидеть, холодя себе зад на каменном полу. Голова немного кружилась, но даже это было меньшей из проблем.       Кажется, Альфред Джонс подошел ближе. Иван этот момент упустил, потому как не опасался. Они уже успели почесать кулаки, так что бить его Америка уже не будет. Послышалось шуршание, а после на голову и плечи России упало что-то теплое. Он удивился и покосился в сторону. Оказалось, что это была куртка Джонса, его излюбленная, с потертым от времени мехом и большой цифрой «50» на спине.       — Что…       — Заткнись, — отозвался Америка. — Раздражаешь. Дрожишь тут, как черт знает кто.       Иван уставился на пол перед собой, охваченный противоречивыми думами. Он обхватил руками ворот куртки и потянул чуть ниже, так что теперь она прикрывала его плечи. Так в самом деле стало теплее, даже дрожь в теле улетучилась.       Тем временем Альфред присел рядом. У него лицо так же было разукрашено под хохлому: огромное количество ссадин и синяков, разбитая нижняя губа и даже след от укуса на подбородке — Иван и сам толком не понимал, когда умудрился это сделать. Но не то, чтобы он хоть немного переживал по этому поводу. На них все быстро заживает. Все, кроме некоторых, особых для их жизни шрамов. У него это шрамы на шее и в районе сердца. Первые появились от ошейника, что он носил слишком уж долгие годы, а второй — от постоянного выжигания его сердца то одной войной, то другой. У Америки же это был ожог на груди, появившийся во времена войны за независимость, в тот день, когда горел Белый дом. Он им гордился, а Россия напротив, стыдился своих отметин.       — Всегда хотел спросить, — незаинтересованным тоном проговорил Джонс, — откуда этот уродский шрам на твоей шее?       Брагинский выдохнул.       — Ты уже спрашивал.       К его большой неожиданности Америка присвистнул.       — А ты не отвечал, да?       Он усмехнулся. Странно, но едва уловив этот смешок, Россия расслабился окончательно. Это происходило слишком часто, чтобы сейчас чему-то удивляться. Джонс придвинулся к нему ближе. Ощущение тепла чужого тела приятно будоражило воображение.       — Отвали.       Иван слишком хорошо знал, что он не послушается. Америка всегда был себе на уме. Как и Россия, к слову. Прижавшись ближе, он придвинул руку, заставив Брагинского невольно вспомнить о том, что он едва не сломал два пальца на этой ладони несколько минут назад.       — От тебя всегда пахнет затхлостью. Ты в курсе?       Джонс уткнулся ему в шею, а Иван продрог от пробежавших по телу мурашек. Он всегда прятал шею от всего мира, потому что шрамы — это личное. И лишь чертов Америка постоянно стремился эту шею обнажить. Не потому, что для него понятие «личное» не имело смысла, а потому, что он знал наверняка — ему это дозволено.       — Да ты задрал, сука, — рыкнул Россия в тот момент, когда Джонс настойчиво провел кончиком языка по бинтам. — Хватит уже лизать мои шрамы, ебнутая псина!       Рука Альфреда решительно накрыла его плечо и сжала так, что Иван невольно поморщился. Собственное тело быстро его предало. Ведь Америка много раз делал так прежде. После драки наступал момент, когда он терзал его иначе, и Брагинский всегда отдавался ему, чтобы получить взамен вожделенное тепло и ощущение, что он жив. Это немыслимо приятное чувство он испытывал только с Джонсом. Подумать только, какая омерзительная ирония.       Америка едва не придушил его, пока спешно избавлял от бинтов. Кажется, где-то выступили капельки крови, или же это был просто пот. Брагинский ни в чем не был уверен.       — Люблю, когда ты ругаешься. Это возбуждает.       Его шершавый язык снова прошелся по старым шрамам, очерчивая каждую розоватую линию и мельчайшие бугорки. Иван зажмурился, а потом расслабленно откинулся спиной на пол. В куртке Америки холод ощущался не так уж и сильно. Джонс тут же оказался сверху. Он припал к нему как оголодавшее животное к раненной жертве, и это вполне могло бы и напугать, но Россия давно и слишком хорошо изучил все его повадки, а потому знал, что ему понравится все, что будет после.       Всегда на грани изнасилования, так что толком и не ясно, было ли согласие. Но оно было, не озвученное, хотя вполне отчетливо понятое. Тело охотно реагировало, наплевав на любые моральные принципы. И Иван привык, а потому безропотно принимал все, понимая, что уже давно нет смысла делать вид, будто ему что-то не нравится.       Америке особенно сильно нравилось проходиться языком по его шрамам. Он знал расположение каждого, трогал их с благоговением, вычерчивал по ним невиданные узоры, просто сводя с ума этими действиями. Убежденный в том, что любой шрам — это уродство, Иван его не понимал, но все равно получал удовольствие.       Он чуть поежился от неприятной прохлады, когда Джонс отстранился. Не теряя ни секунды, Альфред расстегнул его штаны, прихватил пальцами у пояса вместе с бельем и потянул вниз, а Иван схватился руками за куртку, на которой лежал. Америка вновь оказался на нем. Он нетерпеливо расстегнул рубашку, настолько нетерпеливо, что одна пуговица отлетела в сторону, а пара нижних так и остались нетронутыми. Проворный рот добрался до груди, а пальцы рук — в промежности, дабы беспардонно ворваться в чужое нутро.       Россия развел ноги в стороны, все еще хмуря лицо от холода. Порой он думал: шея и грудь у него эрогенные зоны из-за шрамов, или же так было всегда? А нормально ли вообще возбуждаться от того, что кто-то вылизывает тебе шрамы, или тут дело именно в том, что это делает Америка?       Когда-то его грудь протыкали раскаленным железом, оставляя колотые раны. Это было давно, но помнилось живо. Джонс порой прикладывал ладонь к тому месту, где отчетливее всего ощущалось биение сердца, и молча размышлял, думая о чем-то своем. А уже потом он касался загрубелых шрамов губами и языком, словно от подобного и правда можно было испытывать немыслимое наслаждение.       Впрочем, он испытывал, как и Россия.       — Сука блять нахуй!       Иван как-то упустил момент, когда Америка толкнулся в его плохо растянутый вход своим возбужденным членом. Он невольно прикусил губу, испытывая желание врезать Джонсу по наглой физиономии, но руки все так же держались за куртку, а ноги были покорно разведены.       — Еще, — самодовольно хихикнул Альфред. — Ругайся еще, давай. Дай мне побольше своей ненависти.       Именно яростная ненависть в фиалковых глазах Брагинского заставляла Америку чувствовать себя живым, а то время как России для этого требовалась боль вперемешку с иррациональным наслаждением. Но в итоге в выигрыше оказывались они оба.       — Блядь подзаборная, — рыкнул Иван, ощущая, как мышцы поддаются вторжению. — Сука…       Он вновь зажмурился и обхватил ногами талию Джонса. Было больно, действительно больно, но от того лишь лучше. Все разрывы и побои заживут, так что и толку о них беспокоиться нет вовсе. Головка прошла вперед. Растяжка была слишком плохой, Альфред слишком спешил, чтоб ему пусто было, стенки ануса оказались слишком сухими. Но головка прошла внутрь, а следом и весь ствол.       — Ебнутый пидорас… — выругался Россия. — Чтоб у тебя, сука, руки отсохли, как и твой хуй…       Америка восторженно захихикал.       — Еще. Еще…       Он двинулся назад, потом снова вперед. Брагинский зашипел от боли, сцепив зубы. В какой-то момент стало тяжело дышать, но это быстро прошло. Джонс его не истязал, действовал почти аккуратно, насколько вообще аккуратно он мог что-то делать. Он чуть приподнял бедра России, так что ему стало легче двигаться в нем. Иван смог удобнее обхватить ногами его талию, сцепив их на его пояснице. Так действительно стало намного лучше, и теперь его зад не мерз на холодном полу.       Приноровившись к удобному темпу, Альфред начал двигаться активнее. Он облизал губы, рассмотрев перекошенное от неприятных болезненных ощущений лицо Ивана, улыбнулся и снова припал к его груди, присосавшись к шраму.       — Ебливая псина… — едва слышно выдохнул Россия.       Порой он начинал бояться того, что этот отбитый безумец попытается выгрызть его сердце, благо достать это сердце из груди было не сказать, чтобы прям тяжело. Но нет, он просто снова и снова вылизывал его шрамы. Его возбуждала уже сама возможность их касаться, ведь это — неимоверно важная часть России, его прошлого и его сущности, которую он скрывал от всех, кроме лишь Америки. А еще он знал, что Ивана заводили подобные манипуляции.       Вылизывая шрамы на шее снова и снова, он видел, как по чужому телу бегают мурашки, как крепнет и подрагивает плоть Брагинского, реагируя на все прикосновения.       Сперва подраться, потом потрахаться — это ровно то, что они делали, оставаясь наедине. Словесная перепалка всегда приводила к мордобою, и не важно, о чем они вообще говорили. А после драки кулаками не машут. После драки в Америке просыпался животный инстинкт, требовавший овладеть телом России и вылизать его, пометить, присвоить, заявив на весь мир о том, что он — его.       — Шевелись уже, тварь!       Зажатый между их телами член Ивана ныл, требуя прикосновений, но Брагинский оказался не в силах отпустить куртку. Он задышал ртом, чувствуя, как на смену боли пришло удовольствие; член входил в него снова и снова, тараня мышцы и касаясь простаты — Джонс знал, как его трахать. Знал, как довести его до восторга, который Россия никогда не показывал, но который он слишком отчетливо ощущал.       — Как скажешь, сучка.       В глазах Альфреда сверкнуло что-то маниакальное. Он схватил Ивана за шею — не так сильно, чтобы душить, но все равно более чем ощутимо, — двинулся в нем резко, потом еще резче, как что Брагинский заелозил под ним и едва не разорвал хватку. Теперь Америка не просто трахал Россию, а драл его жестко и властно, не позволяя дышать полной грудью.       Иван распахнул рот, отчаянно ловя воздух. Это было… блаженство. Ненормальное, совершенно неадекватное, психоделичное блаженство. Он был как никогда прежде жив именно в тот момент, когда не мог толком дышать, но чувствовал член внутри себя, вес чужого тела над собой и тепло, что ни с чем не спутаешь. Так что было откровенно наплевать на то, что это ненормально.       По телу прошлась приятная судорога. Иван сжался, зажмурил глаза и, едва не повысив голос, кончил, совершенно уже ничего не соображая, кроме лишь того, что он получил желаемое. Хватка на шее ослабла, но Россия и понял это не сразу. Он задышал активнее, а уже потом его рот накрыли чужие губы. Иван ощутил металлический привкус крови — своей или чужой, не важно, — а уже потом язык, что по-хозяйски прошелся по его нёбу. Он ответил на поцелуй, чувствуя, как тело переполняет тепло.       Теперь и правда было тепло, не только от куртки Америки. Иван позволил себе забыться на время. Оргазм — безусловно то, что ему было нужно. Тело охватила приятная нега. Скоро в разум ворвется противная реальность, а вместе с ней — холод. Но это будет уже потом. Пока же можно было наслаждаться близостью, не думая ни о чем вообще.       А ведь так и кончалась каждая их драка, словно этот порочный круг и есть все их отношения. Впрочем, кому какая разница, чем они занимались наедине? Ведь после драки кулаками не машут.