Ветер стихнет

      Токийский Технологический Институт – один из лучших университетов Токио, один из лучших университетов Японии. В нём пятнадцать факультетов, у него очень сильные волейбольная и баскетбольная команды, ему принадлежит крупнейшая научно-техническая библиотека. По рейтингам различных журналов Токийский Технологический Институт занимает от третьего до пятого место среди всех университетов страны. Но Ивайзуми был почти уверен, что, узнай составители этого самого рейтинга, какие, простите за выражение, долбоёбы учатся в сей распрекрасной Альма-матер, вуз мигом бы слетел на самое дно списка.       За долгие годы дружбы Ивайзуми и Ойкава настолько привыкли друг к другу, что совместное поступление в один вуз было чем-то само собой разумеющимся. Если честно, Ивайзуми не был до конца уверен, что ему вообще нужно высшее образование: ему нравилось паять схемы, собирать и чинить технику, в будущем, в идеале, он хотел бы работать в какой-нибудь приборостроительной компании типа Sony, а для этого вполне было достаточно колледжа. Ойкава – тут да; ещё в старшей школе он, со свойственной ему амбициозностью, твёрдо решил построить карьеру в сфере маркетинга, причём карьеру непременно блистательную и непременно в Токио. И Ивайзуми тоже потащился столицу, о чём, пожалуй, всё-таки не пожалел: жизнь в общаге, большой город и окружающие люди определённо ему нравились, но он всё ещё сомневался, рационально ли использует лучшие годы своей жизни. Но кое на что он всё же досадовал очень сильно: что в этот университет, да и вообще в Токио, поступил Ойкава Тоору.       Каждый год в южную часть Японии, на тихоокеанское побережье, в августе-сентябре приходит тайфун. Смертоносный ветер – природная аномалия – выворачивает деревья, разрушает ветхие строения, сносит крыши; новости в это время буквально кишат подробностями жутких последствий очередного «сезонного явления». И хоть учебный год начинался в апреле, а не в августе, а голова Ойкавы Тоору крайне слабо напоминала тихоокеанское побережье Японии, Ивайзуми не сомневался, что там прошёл тайфун. Ну или крыша Ойкавы нашла себе нового хозяина, собрала вещички и съехала с концами. Потому что иного объяснения тому, что творил его лучший друг, прежде ответственный и целеустремлённый, просто не было. «Лихая студенческая жизнь» – очень, очень мягко сказано, и если сначала Ивайзуми завидовал белой завистью, то потом стал раздражаться. Раза два в неделю Ойкава отправлялся в какой-нибудь очередной «сделанный в немецком/французском/ирландском стиле, очень классный» клуб, который находился «да какая разница, где, ты что, мне мамочка, Ива-чан?»; и в трети случаев в ту же ночь, часа в два, когда Ивайзуми почти собирался спать, раздавался звонок с каким-то нечленораздельным мычанием – ясно, что вызвать такси и добраться до общежития этот идиот не в состоянии. И такие ситуации повторялись постоянно, и не помогали ни тумаки, ни игнорирование, ни угрозы. – Ты вообще помнишь, что завтра у тебя контрольная по философии?! Или тебе совсем ни до чего дела нет?!! – орал Ивайзуми, забирая в очередной раз из клуба своего друга, который едва (читать как «не») стоял на ногах. – Дааа, мне на всё пооохуй, – пьяно тянул Ойкава, и это резало слух, потому что, в отличие от Ивайзуми, матерился он крайне редко, – и это так охуееееенно, попробуй, Ива-чан, блять, как же охуенно!.. – Придурок!! – надо же было выбрать клуб в каком-то дурацком переулке, от которого добрых метров двести до дороги. Ойкава заваливался на плечо, неуклюже волоча ноги, запрокидывал голову, смотря в небо, – если только смесь смога, облаков и светового шума можно было назвать небом, – тыкался носом в щёку, обдавая противным запахом алкоголя и чем-то похожим на женские духи. – Ива-чан, ты такой классный… Можно, я тебя поцелую? – в дурных, затуманенных светло-карих глазах светилось то чувство блаженства, которое знакомо лишь пьяным или абсолютно счастливым людям. Ойкава тянулся губами к щеке Ивайзуми, и даже, наверное, доставал бы, если бы «сколько, мать твою?!» хороших коктейлей не выставили агрессивными пинками координацию куда подальше. – Уймись ты уже! – конечно, Ивайзуми отмахивался от столь лестного предложения и запихивал – счастье, что такое худое! – тело на заднее сидение такси, несколько раз извинялся перед водителем и называл адрес общежития, которое находилось в каких-нибудь несчастных полутора километрах.       Наутро Ойкава небрежно просил прощения, как будто он книги друга уронил на пол, а не подорвал его в два часа ночи тащить на себе пьяное существо, бормочущее какую-то ерунду. Деньги за такси, правда, возвращал. А через две недели снова звонил в два часа ночи, и история повторялась. – Вот зачем, скажи мне, ты это делаешь? – спрашивает Озаку, одногруппник Ивайзуми, с заботливым недовольством, когда тот в очередной раз приходит на пары с глазами панды и в обнимку с литровым термосом кофе. – Зачем возишься с ним? У него своя голова на плечах, и, на крайний случай, мама есть. – Он мой друг, – отвечает Ивайзуми каждый раз, потому что в глубине души сам не понимает, на кой чёрт каждый раз, матеря всех и вся, тащится за Ойкавой. – А может, ты ему медвежью услугу оказываешь? Может, он привыкнет к тому, что ты всегда его прикрываешь, и так и не научится отвечать за свои действия? Да и к тому же, – Озаку откидывается назад, делая взрослое лицо и как бы говоря «Ну, дружочек, ну ты же не дурак, ну давай, включи мозги, я в тебя верю», – тебе-то какая польза от этой дружбы?       Ивайзуми угрюмо отворачивается и утыкается в тетрадь, и до конца пары они не разговаривают. Какая, какая…. Да пёс её знает, какая! Наверное, Озаку прав и сейчас лично для Ивайзуми пользы нет. Но вообще-то они с Ойкавой дружат чёрт знает сколько лет, и уже столько друг для друга сделали в своё время, что сейчас как-то поздно, да и бессмысленно, что-то там считать. Да, Ойкава – местами глупый, напыщенный и самовлюблённый до ужаса, да, от него порой тошнит и хочется врезать, да, ему периодически в голову ударяет какая-нибудь дурь, однако Ивайзуми точно знал ответ на вопрос: «Что бы ты без меня делал, Ива-чан?», в полушутку задаваемый Ойкавой, когда требовалось помощь с философией. «Сидел бы в четырёх стенах, смотрел бесконечные сериалы вперемешку с порно и бухал бы на выходных с парочкой таких же сычей». Друг привёл его в волейбол, он же втягивал его во всякие истории и даже приключения, он же не давал ему зачахнуть в одиночестве. Конечно, Ойкаве об этом знать не обязательно. Но людей эта чуткая сволочь понимает слишком хорошо, так что и без подсказок наверняка догадывается. Скорее всего, догадывается. Пьяным Ойкава бывал чрезвычайно болтлив, и, когда внезапно принимался откровенничать, прямо-таки растекался в комплиментах (оказывается, Ивайзуми очень умный, хоть и ведёт себя как идиот, – представляете?), о чём утром совершенно не помнил – или, по крайней мере, делал вид. Но это только лишний раз доказывало, что те слова были действительно искренние, и Ивайзуми, хоть он и злился чрезвычайно, всё же было приятно.       Правда, далеко не всегда пьяным Ойкава говорил приятные вещи. В те моменты, когда он не рассыпался в тёплых словах со страниц девчачьих книжек, он обычно нёс какую-то чушь: про университет, про новую волейбольную команду, про – «серьёзно, ты до сих пор об этом вспоминаешь?» – Кагеяму, но чаще всего – про какую-нибудь Йоко/Сэцу/Ханако с курса/группы/старшего курса, каждый раз новую. Да, это тоже была проблема – «по части дам» Ойкава всегда был не промах, а в университете, по всей видимости, решил воспользоваться этим на полную катушку. Вот это Ивайзуми не понравилось сразу. Если Ойкава не звонит в два часа ночи пьяный в зюзю, значит, скорее всего, он вернётся в общежитие за полчаса до пары с крупными коричневато-лиловыми отметинами на шее, запахом сладких духов и прилипшими к мятой футболке длинными волосами. Иногда он, будучи абсолютно трезвым, заваливался в комнату со словами «Ива-чан, не мог бы ты посидеть часика два у Озаку», сказанными не допускающим возражений тоном; из-за плеча Ойкавы в такие моменты торчала голова какой-нибудь взбудораженной и чрезвычайно довольной девчонки, накрашенной, как на подиум. Поначалу, конечно, Ивайзуми интересовался, спрашивал, кто она и откуда; а затем пришёл к выводу, что девушек его друг меняет чаще, чем нижнее бельё, так что даже пытаться запоминать бесполезно. Словом, Ойкава, если можно так выразиться, «ударился в алкоголь и разврат»; он не спивался, нет – просто становился тем наивным самовлюблённым болваном, от которого без ума девушки поглупее и полегкомысленнее и на котором ставят крест девушки поумнее и поответственнее. Вся эта канитель продолжалась уже несколько месяцев, и Ивайзуми стал всерьёз опасаться, что друг сведёт себя если не в могилу, то на социальное дно, с которого почти невозможно выбраться. Но Ойкава оставался невменяемым до одного прекрасного дня. – Доброй ночи, Ива-чан. Удачи завтра на контрольной. Вернусь нескоро.       Хлопнула входная дверь, и из коридора послышались шаги. Ишь ты, какой внимательный, даже про контрольную вспомнил. Интересно, Ойкава отдаёт себе отчёт в том, что семестровая контрольная работа по линейной алгебре – крайне противная, намертво приковывающая к учебникам штука, поэтому, даже если Ивайзуми сильно захочет, он не сможет за ним приехать? А то что-то давно не было срочных ночных променадов в сторону клуба. Ну, что поделать, если он опять напьётся, пусть хоть раз в жизни сам разбирается, взрослый мальчик. Как говорил Озаку, «иначе он так и не научится нести ответственность». Моргнули настенные часы, меняя 22:59 на 23:00. Ивайзуми склонился над учебником, ругая себя, что не сел готовиться вчера.       «Твою мать!», – собственно, вряд ли можно сказать что-то ещё, когда просыпаешься за пятнадцать минут до начала пары, а надо ещё переодеться и добежать до корпуса. Видимо, семь будильников с хард-металлом на мелодии – достаточно приятная колыбельная. А, нет, дело не в этом: он забыл, что отключил телефон, когда ночью ему стал названивать – «Ну действительно, кто бы мог подумать!» – его любимейший друг и сосед. Дорогой Ойкава-кун, ты же сам пожелал удачи, так хоть не мешал бы готовиться. На бегу достав из кармана жвачку, – зубы почистить не успел, а изо рта пахло энергетиком и чипсами, – Ивайзуми полетел в корпус, молясь, чтобы преподаватель задержался хотя бы на минуту. Как хорошо, что волейбол даёт достаточно мощную физическую подготовку, «развивает скорость, реакцию и координацию», как любил приговаривать тренер в младшей школе. Озаку, увидев приятеля, хмыкнул с лёгким оттенком снисходительности, но, когда Ивайзуми грохнул на стол тетрадь с полностью прописанными вариантами: «С тебя обед, я ещё и позавтракать не успел», – удивлённо и даже восторженно хлопнул того по плечу. Озаку – очень одарённый, но очень ленивый студент, и прорешать все двадцать вариантов контрольной, выложенных на сайте кафедры, точно свыше его сил. Однако котелок у него варил очень, даже слишком, неплохо, и на семинарах Ивайзуми постоянно спрашивал у него совета. А вот на всякие разные проверочные все шпаргалки писал Ивайзуми, но пользовались они вдвоём, как и сегодня: пожилой Кавасима-сенсей был слеповат, и списать было нетрудно. Поэтому семестровую контрольную Озаку с приятелем успешно скатали, что решили отметить прогулом пары по английскому и сытным обедом в факультетской столовой; две их симпатичные одногруппницы, Кинока и Коё, составили им компанию в этом благородном деле. Коё была высокой и худой, чрезвычайно стеснялась всего на свете и оттого постоянно сутулилась; а вот Кинока – прехорошенькая блондинка с приятным выражением лица и очень широким кругозором – оказалась невероятно интересной собеседницей. Ивайзуми так увлёкся разговором с ней, что только к концу второй пары осознал, что Ойкавы-то не было утром комнате, и он даже не позвонил после двух ночи. Схватив телефон, Ивайзуми набрал номер и услышал в трубке раздражающе бесцветный голос оператора: «Абонент недоступен».

***

      Йоко Казуме – красивая, пусть не очень умная, но крайне разговорчивая девушка. У неё выразительные черты овального, с острым подбородком, лица, озорные карие глаза и губки бантиком, она – вот за это надо отдать ей должное – относительно мало использует косметику. Это очень удобно, потому что утром не нужно мыть лицо на три раза с мылом, избавляясь от всех этих тональников, хайлайтеров и пусть красивых, но, зараза, чрезвычайно цепких помад. Йоко, кстати, целуется потрясающе – а уж ему есть с чем сравнивать. Ойкава познакомился с ней в прошлую пятницу, в клубе «Некомура» – они случайно оказались рядом на танцполе, когда заиграл медленный танец; а поскольку мадемуазель, которую Ойкава поначалу собирался пригласить, чтобы после угостить коктейлем, в спешке уехала домой, пришлось приглашать Йоко – не сказать, чтобы это было плохим раскладом. Они очень мило побеседовали за барной стойкой, ещё потанцевали, посидели в обнимку за столиком – словом, весьма неплохо провели время. Правда, разошлись в два часа ночи, потому что она что-то там пробормотала про желание выспаться, проигнорировав предложение поехать провести ночь вместе. Но дала обещание ждать в том же клубе в следующую среду, то есть сегодня, что было несколько странно – девушки после подобного рода знакомств очень редко сами назначают место и время следующей встречи, обычно просто оставляя номер телефона (сколько раз Ойкава перезванивал, нетрудно догадаться). Короче говоря, Ойкава, пожелав своему товарищу удачи, отправился в «Некомуру», на встречу с этой милой особой, которая, как и обещала, ждала его «на том же месте, в тот же час».       Народу было на удивление мало: плохо это или хорошо, Ойкава пока не решил. Заказав себе свой любимый коктейль, – «Лонг-Айленд», – он разместился в кресле возле крайне романтичного, но очень маленького столика, куда, кроме пары бокалов и махонькой тарелочки, можно было вместить разве что сплетённые руки влюблённых (наверное, так и было задумано). У знакомого бармена Ойкавы сегодня был выходной, и поэтому что-то в коктейле было не так, но непонятно, что именно; впрочем, он не сильно от этого портился, да и в голову по-прежнему давал неплохо. Бокал объёмом добрых пол-литра оставался заполненным не более чем на четверть, когда дверь бара распахнулась и вошла Йоко, в потрясающем чёрном платье, очень выгодно подчёркивающим фигуру. Довольно улыбнувшись про себя и уже составив планы на ближайшие часов семь – вообще-то это уже второе свидание, так что пора бы – Ойкава встал, приветственно махнул рукой и, когда Йоко подошла, галантно отодвинул стул а-ля представительный джентльмен. Девушка, расплывшись в самой очаровательной улыбке, уселась, одарив кавалера кокетливым взглядом, и спросила, что здесь вкусного можно выпить, чтобы не улететь на девятое небо, ведь она всего второй раз в этом чудесном заведении. Быстро заткнув совесть, открывшую было рот, Ойкава с самым невинным видом предложил «я, правда, не пробовал, но, говорят, очень вкусный» коктейль, с которого три месяца назад его самого развезло за считанные минуты. Не то чтобы он имел привычку спаивать понравившихся девушек, просто Йоко, к своему счастью или несчастью, слишком правильная и слишком красивая, и поэтому немного алкоголя для свободы движений ей не помешает. Милая беседа длилась уже около часа, – к удивлению Ойкавы, его дама, тепло улыбнувшись официанту, заказала второй такой же коктейль, видимо, не ощутив должного эффекта, – когда Ойкава решил, что пора начинать действовать, и предложил пойти на танцпол. – Я сегодня совсем не хочу танцевать. Слушай, а вы ведь в Технологическом учитесь? – Да, а что? – У меня там две подруги. Асамэ Нагиса и Изуми Хирасава. Знаете их?       «Ещё бы!» – чуть не сорвалось с языка. Асамэ, высокая, темноволосая, своей грациозностью и какой-то особой женской силой напоминающая пантеру, язвительная и высокомерная, как сам Ойкава, была первой девушкой, с которой он познакомился в Токио. Она была из тех, кого всегда замечаешь, даже в многотысячной толпе, и потом ещё долго не выпускаешь из головы образ прямого вздёрнутого носа и чёрных блестящих глаз. Ох, как гордился Ойкава, что смог завоевать её внимание, как высоко он задирал нос после того, как начал с ней общаться. Правда, долго это не продлилось – Асамэ сказала, что он какой-то «ветреный и поверхностный, совершенно не о чем поговорить», и с тех пор он встречал её лишь изредка в длинных светлых коридорах учебного корпуса. Его это если и задело, то разве что капельку, он и сам думал о расставании – слишком много всего красивого и интересного вокруг, чтобы сковывать себя цепями отношений. Худенькая бледненькая Изуми стояла куда позже в его «послужном списке»; они познакомились на дне рождения его одногруппницы буквально полтора месяца назад, а потом «оно как-то само получилось». Это была самая скромная и стеснительная из всех его девушек, поэтому, дабы не быть совсем уж мудаком, он и с ней провёл пару недель, а затем, не долго думая, растворился, за что совесть порой нещадно терзала его. Экая неприятность, что у них есть общая подруга, да ещё и такая! – Да, знаю. С Асамэ мы познакомились ещё в начале учебного года, в очереди в столовую – забавная история, я тогда нечаянно облил её соевым соусом. А Изуми я встретил на дне рождения моей хорошей подруги. Надо же, как тесен мир!       Ойкава старался выглядеть непринуждённо и будто невинно-удивлённо, но тон, которым Йоко задала вопрос, его напряг. Хоть он и не был совсем трезв, от его взгляда не ускользнули недобрые огоньки, загоревшиеся в карих глазах, и оттенок коварства в кокетливой – и какой же чертовски сексуальной! – улыбке. – Вспомнил, и то хорошо. Мы на этих выходных собирались на девичник, разговаривали о всяком, и знаете, что я хочу вам сказать, Ойкава-сан? – теперь она, не скрываясь, говорила враждебно, презрительно, не давая возможности перебить. – Вы самый что ни на есть настоящий мудак, козёл, сволочь – как вам будет угодно. Кто-то должен был вам, что вы не имеете права так поступать с девушками. Хотя бы из солидарности к вашим честным и воспитанным товарищам мужского пола, которые могут пострадать от недоверия со стороны тех, кому прежде попались вы. Вы понимаете, что можете повредить чужую психику, оставить в чужой душе тяжёлые травмы? Кстати, я знаю рецепт коктейля, который вы со столь невинным лицом хотели мне предложить; обслуживающий нас официант – мой добрый приятель, и он по моей просьбе принёс просто колу. Я очень надеюсь, что прежде встречавшиеся вам девушки обладали достаточной уверенностью в себе, чтобы поскорее забыть неприятный опыт. Всего вам самого доброго, быть может, вы поумнеете.       Йоко встала, положила на стол купюру, – видимо, плата за колу, – придавила её салфетницей и быстрым шагом направилась к выходу. Ойкава сидел, как кувалдой пришибленный, и даже не сразу сообразил, что девушка ушла, чтобы хоть что-то ей ответить. Первое, о чём он подумал, – что нечто подобное, кажется, ему говорил когда-то Ива-чан, но тогда Ойкава не стал его слушать, потому что его друг ничего не смыслит в девушках. Второе… А второго не было, он ни о чём больше думать не мог, потому что был слишком шокирован. Даже не шокирован – такое чувство можно назвать смесью шока, досады, гнева и обиды; нечто подобное испытывает ребёнок, когда с гордостью показывает красиво разрисованные обои и вместо похвалы получает подзатыльник и наказание. Это всё надо переварить, перекрутить, перемешать и потом уже смотреть, что вышло. Ойкава смог осознать только, что его сейчас опустили не то, что ниже плинтуса, – натурально в подвал, и аккуратно, шпателем, размазали по полу тонким-тонким слоем. И даже, кажется, заслужено... Вот же с...! Да кем она вообще себя возомнила? Что хочу, то и ворочу, решил Ойкава, закипая быстрее чайника мощностью 2,5 киловатта, и заказал себе тот самый коктейль, который Йоко заменила колой. Хотелось напиться.

***

– Ойкава, правильно? Протрезвел?       Голова раскалывалась, тело ныло, в горле стояла пустыня Сахара. Жестокий бич любителей развлечений, именуемый похмельем. Ойкава кое-как разлепил веки: яркий свет бил ровно в глаза. Кажется, он потом заказал ещё один коктейль, а что было дальше, вспоминалось слабо. Вроде бы он наорал на бармена. И докопался до компании девушек, доказывая, что «все бабы – дуры, женщина – не человек». И, похоже, ещё с кем-то подрался, о чём свидетельствовала саднящая левая щека. Красота-то какая…. В отношениях с совестью у него и так сейчас сложный период, теперь она ему ещё долго покоя не даст. Ойкава приподнял голову и огляделся. Рядом с ним сидел высокий широкоплечий мужчина лет тридцати пяти, в очках с тонкой оправой и с седой прядкой волос на виске. И в полицейской фуражке. Добро пожаловать в обезьянник. – Доброе утро, – Ойкава протёр глаза руками и сжал виски. Голова категорически отказывалась работать. – Который час? – Одиннадцать утра. Я участковый Ягами. Вы, молодой человек, вчера изрядных дел натворили, будучи в весьма интересном расположении духа. Поэтому вон там стоит кулер, можете попить, и пройдёмте для составления протокола об административном нарушении. – Спасибо, – еле волоча ноги, он дошёл до бутыля и налил себе воды. Ну и заваруха. Хоть бы всё ограничилось штрафом… Нужно, и при этом до дрожи в коленках страшно было спросить полицейского, что именно он сделал. – Я… Ягами-сама, – Ойкава, налив себе ещё воды, двинулся за полицейским. – Я хотел спросить… Что именно я вчера натворил? – Во-первых, давай без «сама», не заискивай. Во-вторых, шум поднял изрядный и мешал другим посетителям, а когда охранник постарался тебя вывести, ты ему врезал и убежал за свой столик. Зачем вызывать в таких случаях полицию, я не очень понял, вроде бы там была какая-то очень впечатлительная сердобольная мадемуазель. А я обязан был тебя забрать, потому что ты был, мягко говоря, невменяем.       Паника, знаете ли, – страшное дело. Оказавшийся в воде человек утонет, если запаникует; прилежный и трудолюбивый студент завалит экзамен, если разнервничается; идеальный сотрудник не пройдёт собеседование, если будет слишком переживать. Как ни крути, разыгравшиеся нервы – не к добру. Ойкаве это известно, но с трясущимися коленями и колотящимся сердцем поделать он ничего не может, хотя пытается. В голове, и без того гудящей, мелькают страшные картины: отчисление из университета, разговор с мамой о деньгах для выплаты штрафа, привлечение к общественным работам. Путь от кулера до кабинета участкового, небольшой, светлый и не очень чистый коридор с плакатами розыска на стенах, был, кажется, длиной с Великий Шелковый путь. Ягами с преспокойным видом раскладывал перед собой какие-то бумажки, что-то печатал на компьютере, а когда дверь кабинета закрылась, попросил паспорт и жестом пригласил присесть на ближайшее кресло. – Это ты с похмелья бледный, или это я такой страшный? – полицейский потер нос под очками и ласково посмотрел на Ойкаву. От этого взгляда стало теплее, как от горячего шоколада, но колени всё ещё тряслись. Ягами раскрыл паспорт, снисходительно улыбнулся и сам себе ответил. – Девятнадцать лет, зелёный ещё. Ну, впредь будешь знать свою дозу алкоголя и думать о последствиях, прежде чем пить. Не боись ты, штраф небольшой заплатишь и всё. Или у бедного студенчества совсем не водится денег?       Готовая вот-вот взорваться голова Ойкавы не очень хорошо анализировала ситуацию, но, кажется, текущее положение вещей всё же нельзя окрестить «по уши в дерьме». Тут скорее подходит «ну я тут вляпался, сейчас разгребу и приеду», что, безусловно, сильно облегчает положение. Полицейский, посмеиваясь про себя, что-то заполнял в протоколе, и Ойкава закрыл глаза, пытаясь глубоко дышать и немного расслабиться. – Ты учишься где-то? – Да, в Технологическом. На маркетинге, – Ойкава открыл глаза и отпил из стаканчика. – Ух ты. Здорово. Ладно, студент, распишись здесь и здесь, потом пройдешь в девятый кабинет и оплатишь штраф. Ну либо потом можешь через интернет оплатить, как удобнее. Совет на будущее: пить лучше в общаге, там меньше способов вляпаться в историю, особенно если комендант в другом конце коридора. Совет на будущее номер два: если уж собрался напиваться, не делай это в одиночку, всегда нужен кто-то для подстраховки. Всё, бывай. Удачи, – Ягами вручил Ойкаву бумаги и отвернулся к своему компьютеру. – С… спасибо… – у Ойкавы аж брови на лоб поползли. Не такие уж они и страшные, полицейские. После оплаты штрафа и выхода из участка Ойкава принялся искать телефон, чтобы найти остановку и нужный автобус, но спустя пять минут безуспешного встряхивания несчастного рюкзака вспомнил, словно сон, как швырнул этим самым телефоном в особо недовольного им посетителя, когда Ивайзуми в какой-то там раз не взял трубку. А вот это уже проблема, потому что на бары Ойкава в последнее время спустил больше, чем обычно, и на новый телефон денег нет. Интересно, с какой вероятностью, если попробовать занять у Ива-чана, тот пошлёт? Он и так, поди, жутко бесится и из-за целого каскада звонков, и из-за отсутствия утром. Надо пойти поискать остановку и спросить у добрых людей дорогу.

***

– Ты в порядке? – спросила Кинока, когда Ивайзуми, извинившись, вернулся к столу со слегка передернувшимся лицом. – Да, пожалуй, да. – Дай угадаю с одного раза, кому ты звонил, – Озаку откинулся на стуле и посмотрел на Ивйизуми сочувствующим взглядом, в котором проскальзывало легкое пренебрежение. – Угадал? – Угадал. Абонент недоступен, – вот тут, наверное, у него лицо совсем мрачное, трудно не заметить. – Кинока-чан, мы ведь хотели ещё зайти к Шиноске-сенсею, – напомнила Кое, вставая со стула и явно показывая, что не горит желанием присутствовать при этом странном разговоре. Её подруга поглядела грустными глазами на Ивайзуми, видимо, рассчитывая на что-то, но тот только в последнюю минуту спохватился и спросил номер телефона. Девушки ушли, и Озаку облокотился на стол, всем своим видом показывая, что сейчас будет нотация. – Слушай, а вы не любовники случайно? Ты так за него пере… ай, ай, всё, ай, я понял, ох блин, всё, не пинайся. Ладно, хорош быть чернее тучи, ты же не мама ему. Может, он по пьяни просрал телефон и уже в общаге дрыхнет давно. Ты правильно сделал, что не рванул к нему, не только из-за контрольной, но и вообще. Тебе пора отстаивать свои границы, а ему пора нести ответственность за свои действия. Я тебе это уже сто тысяч раз говорил. Знаешь такой термин – паразит? Вот это он делал всё время. Паразитировал на тебе. А сейчас ты в кои-то веки… – Блять!!!.. – проорал Ивайзуми так громко, что на них укоризненно повернулись все ближайшие столы. Озаку смотрел ошарашено. Лицо Ивайзуми буквально перекосилось от гнева, и Озаку на секунду показалось, что он сейчас ему врежет: вот, кулак уже сжался. – Я только сейчас понял, – тон был хоть и озлобленным, но всё же не очень агрессивным, – что ты говоришь со мной, как с шестнадцатилетней девочкой. Слово «абьюз» только не произнёс. А я, блять, не девочка и не шестнадцатилетняя! И я прекрасно отдаю себе отчёт в своих действиях!! Так что хватит меня воспитывать. Да, этому придурку давно пора набить ебало, чем, пожалуй, я сегодня и займусь, но хватит надо мной трястись, как над бедным-несчастным, и выставлять моего друга хер пойми кем – хоть он и мудила, но ты перегибаешь палку. Спасибо за заботу, но это лишнее. Я на третью пару не пойду. Всё, сегодня Миока-кун звал выпить у себя в комнате, так что до вечера и пока.       Ивайзуми резко встал и так же резко направился к выходу. Озаку всё ещё не очень понял, чем именно он вызвал приступ гнева, но внезапно вспомнил слова школьного учителя: «Первое правило этикета – не лезь в чужую жизнь, если вас не зовут». Ивайзуми, в самом деле, не влюбленная шестнадцатилетняя девочка, которая сохнет по мудаку. Он просто кучу лет с мудаком дружит, периодически давая тому по морде; и, возможно, их обоих это устраивает.       В общажных коридорах, как и положено середине учебного дня, было относительно пусто. Ивайзуми широкими шагами поднялся по лестнице, подошел к своей комнате и практически с ноги открыл дверь. На удивление, Озаку оказался прав, потому что на не расстеленной кровати виднелась лохматая шевелюра, которая сладко сопела. Вы как хотите, но Ивайзуми сегодня злой как цербер и церемониться не намерен: вода, до этого красиво пропускавшая солнечные лучи из стаканчика, создавая причудливые узоры на полу, оказывается на этой самой шевелюре, превращая ее из лохматой в мокрую. Сопение тут же сменяется фырканьем, а затем и воплем, когда тяжелый кулак Ивайзуми опускается на плечо.       «Ёпта, Ива-чан, давай поговорим сначала!» – Ойкава скатывается с кровати, уворачиваясь от следующего тумака, и прячется за тумбочку. Нет, Ивайзуми слишком зол, чтобы «сначала поговорить». Нет, Ивайзуми не уймётся, пока не врежет ему ещё пару раз. Нет, Ивайзуми насрать, где он там пропадал, потому что чаша терпения за последние несколько месяцев переполнена. И только когда Ойкава наконец очухивается и осуществляет отличный, к стыду Ивайзуми, удар под ребро, за что, конечно же, получает ещё раз по лицу и даже падает на кровать, Ивайзуми успокаивается, шумно выдыхает и садится на стул. Ойкава, постанывая, с разбитой губой и начавшим заплывать глазом, садится на кровати и смотрит на друга. – В общем, вот что. Для тебя, наверное, не новость, но сейчас я говорю серьёзно, – Ивайзуми чувствовал себя очень уставшим. – Ты меня заебал. Очень сильно. И я за тобой больше не поеду ночью никуда и никогда. А ещё ты раньше был просто придурком, а сейчас стал конкретным мудаком, и меня это бесит. Девчонок обижаешь, пары прогуливаешь, комнату засрал. Поэтому ты идёшь нахер. Да, это ультиматум. Бери уже себя в руки, либо иди нахер окончательно.       В другое время Ойкава, конечно, сказал бы: «Ива-чан, ты что, знаешь слово "ультиматум"?», но сейчас разговор явно находился где-то вблизи критической точки, и говорить такие вещи было просто нельзя. Вспомнилось агрессивное лицо Йоко, его несостоявшейся девушки. – Ива-чан, запомни этот легендарный момент. И слушай внимательно: я. с тобой. согласен, – Ойкава произносит это томно, растягивая слова, желая произвести эффект, потому что точно знает, что никто из них не помнит такого момента, чтобы Ойкава признал свою вину. – Меня вчера такая кошечка (реально, ты бы видел её фигуру) ниже плинтуса опустила и по полу размазала, да и вообще много пить вредно, а презервативы дорогие… – лицо Ойкавы внезапно приобретает серьёзное и какое-то тяжёлое выражение. – А ещё сегодня я ночевал, если это можно назвать ночёвкой, в ментовке. Короче, мне судьба преподнесла мощный такой волшебный пендель, ты только что добавил, так что, – на этом моменте он потирает плечо, а затем строит щенячьи глазки и смотрит на Ивайзуми снизу вверх, – ну мам, ну прости, я больше не буду, не доставай ремень. – Какой же ты придурок. – А плечо-то болит. – Извиняться не буду, ты ещё парочку таких заслужил. – Мир? – Ойкава первый встаёт с кровати и делает шаг навстречу. – Пошёл ты, – но Ивайзуми всё-таки тоже встаёт и пожимает протянутую руку. Ойкава улыбается. Ивайзуми знает все пятьдесят оттенков улыбки Ойкавы, и этот – тот самый, который появляется очень редко, – искренний. Ивайзуми тоже хочется улыбнуться, но он давит в себе это желание. – Ой, да ладно тебе хмуриться, Ива-чан, ты же рад. Если много злиться, можно заболеть, – Ойкава улыбается всё шире, стискивает друга в объятиях и – Ивайзуми не успевает отреагировать – чмокает того в щёку и краешек губ. – Дуракава, блять!!! – но «Дуракава» предусмотрительно отпрыгивает от нового тумака. Ивайзуми вытирает щёку рукавом. – Считай это знаком примирения. – Это мы ещё посмотрим на твоё поведение. – Да брось, ты же скучал. Я уже сказал, что сегодня ночевал в ментовке, а потому страшно не выспался. Поэтому, с твоего позволения, я спать. Доброй ночи, Ива-чан.       Ойкава отворачивается к стене, а Ивайзуми чувствует, как, вопреки желанию, уголки рта ползут к ушам, всё шире и шире. Но пусть Ойкава не обольщается: Ивайзуми просто вспомнил, что у него есть номер Киноки-чан, и потому садится сочинять смс под сопение товарища – лучшего друга.