красное полусладкое

— И почему же ты тогда уехал? — Хосок дёргает головой, прохрустев шеей. В его тонких жилистых пальцах бокал вина выглядит по-особенному очаровательно. — За лучшей жизнью? — усмехается Юнги, накалывая на вилку листок ярко-зелёного салата. В его голове абсолютная тишина, он не беспокоится, не переживает. Всё его нутро сообщает о том, что Хосок — прошлое, оставшееся далеко на задворках долгосрочной памяти. Нет ничего, что могло бы потревожить, именно поэтому Юнги позволяет себе расслабиться, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. — Отчаянный кретин, — звучит тошнотворно правдиво. Сдержанный и скупой на острые заявления Хосок позволяет себе вольности лишь в присутствии старшего. И каждое ругательство, каждое замечание, кнутом бьющее по щекам, находит отклик в сердце. Юнги может поклясться, выбить татуировку, сходить в церковь или типа того, но Хосок абсолютно всегда был и остаётся человеком, знающего его «от» и «до». Как мантра или аксиома, зародившаяся лет пятнадцать назад и не дающая покоя до сих пор. Он — причина живущего в Юнги реализма.       Приземлённый.       Решительный.       Резкий.       Юнги очарован. — Тоже, верно, — улыбается старший, скрывая покрасневшие щёки за чёлкой. Полусладкое бьёт медленно, тягуче, даже моментами пресно, однако послевкусие, опадающее на язык — превосходство, не сравнимое с обычным опьянением. — Так почему мы не продолжили отношения? — вопрос повисает между двумя отрешёнными фигурами. Они не смотрят друг другу в глаза, они сидят в своих мирах, поглощённые и опустошённые.       Вернее, это Хосок чувствует себя опустошённо, а Юнги по-прежнему пьёт вино, заглушая, наверное, обиду? Неизвестно. Младший не сможет и на миллиметр приблизиться к разгадке, у него сейчас мир делится пополам, разгромленный, раздавленный провокационным вопросом. Юнги продолжает есть салат, Юнги пьёт вино. Юнги кажется до отвращения, до боли в суставах спокойным, как будто всё, к чему его готовила жизнь — происходит в данную минуту. Выход не очевиден, ответ тем более, тогда на что надеется Хосок? Вопросы-вопросы-вопросы. Уничтожающие и бьющие в поддых, они сердце сжимают, все соки выдавливая.       Ему важно. Так важно знать ответ. Они знакомы вечность, они дружили и доверяли, они были так близки, так опасно близки. Единственный, кому Хосок разрешит пустить пулю ему в лоб — Юнги. И ничего не поменяется, он по-прежнему будет с придыханием смотреть на старшего, выжидая, выжимая из себя последние крупицы контроля. Хосок отставляет от себя тарелку с салатом. Ему душно. И он думает, что по этой же причине верхняя пуговица рубашки Юнги расстёгнута.       Абсолютное превосходство спектра эмоций у Хосока даёт понять, кто ведомый, а кто ведущий среди двоих. Он импульсивен, но тих, он чувствует своё тело, и он точно знает, как им управлять. Хосок — двадцатипятилетний пулевой стрелок, собравший в себе бесконечное количество качеств, так отвратительно гармонирующих с профессией. "Он умён", - думает Юнги, встречая его первый раз в баре. Глупый не станет заказывать ви́ски после коктейля, не станет пить настолько аккуратно, безбожно ограничивая себя в расслаблении. За всю ночь Юнги не смог увидеть и тень спокойствия на лице младшего. Напряжение врезается крошечными морщинками в молодое лицо, оно — отталкивающий механизм. И явно не за сексом на одну ночь в бар пришёл юноша, столь ярко, но безвкусно одетый. Юнги, конечно, не разбирается в моде, если дело не касается выпивки, однако те странные сюрреалистичные картинки, впечатанные в белую ткань футболки, заводят до умопомрачения. Или, как вариант, заводит серьёзное лицо, принадлежавшее парню в этой футболке. Или, ещё предположение, Юнги безумно любит фриков.       Правда это или нет, узнать не удаётся, потому что, работая барменом в ночные смены, Мин Юнги только и может шумно вздыхать по своим воспоминаниям о странном парне в яркой футболке. Он забывает о нём слишком быстро, утопая в рутине, как привязанный к камням и брошенный с моста. Работа поглощает, она нервными тиками возвращает в реальность бессонной ночью, однако всё сходит на «нет», стоит лишь выкрасть у нагруженного расписания сутки для сна. Замкнутый круг, бесконечные приключения в обещаниях заняться здоровьем, которые оказываются наглым враньём. Юнги устаёт и ни на что не хватает больше сил, кроме как протирать шейкер и привыкать к безысходности бытия.       Пока он не появляется снова. Юнги встречает его, как и в прошлый раз, у барной стойки. Заказывающий Пина Коладу любитель безвкусицы выглядит хуже чем тогда. Он похудевший, осунувшийся, и сейчас, в отличие от прошлого раза, одиноко пьющий юноша выглядит наиболее жалко. У него на футболке «Рик и Морти», Юнги делает на этом акцент, легко улыбаясь посетителю, прежде чем закинуть в бокал ярко-рыжую трубочку, вместо обычной чёрной. И сверху ещё дольку апельсина. И зонтик. — Выглядит потрясно, — устало проговаривает юноша. — Как и ты, — легко отвечает Юнги.       Что?       Это обыденность для него: без предвзятости и излишней навязчивости, бармен хочет и может дарить комплименты посетителям, наслаждаясь зарождающейся скромной улыбке на лицах. Но тут план даёт сбой, трескается хрустальной вазой и разбивается прямо под ноги Юнги.       Потому что посетитель в яркой футболке краснеет.       И нет ничего странного, необычного, но что-то теплом отзывается в груди бармена, и что-то ещё так приятно колотится. Определённо, он может скинуть ответственность на алкоголь, однако тот трезв. Ви́ски позже, когда тело уже достаточно подготовлено для погружения в нирвану из алкогольного опьянения, пусть посетитель и не даёт себе расслабиться и на минуту. А сейчас в полумраке по его мягким на вид щекам разливается тёплый румянец. Посетитель прикладывается губами к рыжей трубочке, отпивая коктейль. Он не поднимает взгляд, он складывает одну ногу на вторую, максимально стушевавшись. Сравнить не с чем — этот парень по-настоящему клад из совершенно ярких эмоций, ведь если смущение выражается настолько явно, настолько по-книжному гиперболизировано, что ещё может хранить за собой суровый на вид юноша?       Юнги просит его номер телефона. — Хорошо, тогда как ты меня вспомнил? Я в бар-то захожу раз в тысячу лет, — смеётся юноша в трубку. — Я как эта… как её? — запинается Юнги, откровенно зависая на звонком смехе младшего. — Хосок, подскажи. — Как, хён? Я же не сижу у тебя в голове, откуда мне знать? — Принцесса, точно. Умница, — находит лишний повод для похвалы Юнги. — Принцесса, которая просыпается от поцелуя принца. Она же точно знает, кто это должен быть. Вот, получается, я твоя принцесса, и я знал, что мой принц — ты, — на другом конце провода повисает напряжённое молчание. — Предлагаешь поцеловаться?       Им сносит крышу друг от друга. Они проводят все выходные вместе, они пьют дешёвое пиво, смотрят дешёвое порно, они чувствуют разносящуюся по телу страсть, что жаром покрывает каждую клеточку. До зуда под ногтями, до сжимающего, раздавливающего в щепки давления, это полная отдача, это потерянность, это когда не хватает воздуха, но в мокрых поцелуях находится ответ в виде огромных баллонов с кислородом. — Ещё немного и у меня встанет, — предупреждает Хосок, горячо выдыхая на мокрую дорожку из поцелуев, только что простеленную им же на шее Юнги. Податливое натренированное тело умещается на коленях старшего пугающе идеально, а широкие ладони, сжавшие ягодицы, обхватывают, притягивая ближе. Юнги пригласил Хосока поиграть в playstation, Юнги хочет отыграться с прошлого раза и по-старому обычаю заняться взаимной мастурбацией. — Класс, — шепчет старший, без особых усилий толкаясь бёдрами наверх.       Наглое враньё. Юнги не хочет выиграть.       Юнги хочет Хосока.       Кажется, всё с самого начала очевидно. Они нравятся друг другу, до такой невозможной степени нравятся, что в ушах звенит и ладошки чешутся. Быстро перескочив из ранга знакомых в друзей с пометкой на взаимное самоудовлетворение, оправдывая это ментальной связью, родственными душами и прочей чушью, оба нежатся в объятиях безграничной привязанности, не осознавая, насколько губительны оказываются в определённый момент чувства. Ничего не имеет значение, мир теряется, когда вполне очевидное согласие слетает с губ бармена, после превращаясь уже во вполне ощутимое возбуждение обоих. — Поцелуй, — настойчиво просит старший, пока всё ещё послушные пальцы справляются со звенящей пряжкой джинс младшего. Он тянется вперёд, глаза прикрывает, а Хосок, так увлечённо посасывающий мочку уха, наконец отстраняется. Юнги ждёт смеха или хотя бы ответной шутки, но получает взамен на просьбу нежное прикосновение горячих губ. Сладкое, мягкое и мокрое оно дарит еле терпимый табун мурашек по всему телу, начиная от кончиков пальцев и заканчивая спиной. Хосок целует тягуче медленно, глубоко, он языком касается губ старшего, он глаза жмурит, чтобы после смущение диким зверьком не сжирало изнутри. Изводящие до судорог прикосновения превращаются в раскалённое полотно дерзких умоляющих просьб. Губы сталкиваются уже более активно, слюна скатывается по подбородкам, щекочет кожу, Юнги язык высовывает, чтобы слизать всё до капли, а после вновь вернуться к удушающим поцелуям. — Мы даже ничего не включим на фон? — спрашивает еле соображающий Хосок. Старший успевает расстегнуть джинсы, поэтому сейчас возбуждённый орган палаткой натягивает плотную ткань нижнего белья. — Издеваешься? — фырчит Юнги, ладонью сдавливая твёрдый орган младшего.       Они купаются в обожании друг друга. Мокрые от пота, пачкающие руки в смазке, в сперме, целующиеся до головокружения глубоко, чтобы слюна капала вниз, попадая на члены, размазывалась и смешивалась с остальными жидкостями. Никаких посторонних звуков, но от чего-то Юнги оглушён. Тяжёлое дыхание, стоны, они всего лишь по-старинке надрачиват друг другу, однако впервые это кажется до невозможности интимным и искренним. Искусанные в порывах отчаянности и постоянных оргазмов губы Хосока шепчут примитивное: — Вот это я понимаю дружба.       Юнги допивает залпом красное полусладкое, прежде чем с удивлением посмотреть на собеседника. Хосок, наряженный в строгий костюм, выглядит несуразно. — Потому что отношения, это когда любят? — задаёт риторический вопрос старший, наконец полностью возвращая своё внимание к беседе. — Я тебя любил… — запинается Хосок. — Люблю, — и снова молчание, режущее мечами по сердцу. Юнги улыбается, так приторно, так саркастично, что младшему хочется убежать и спрятаться. — Ты любил кого угодно, но не меня, Хосок. Прошло уже столько лет, а ты не понял? — Юнги вытирает белоснежной салфеткой уголки губ. Так обворожительно аккуратно, как умеет только он. — Понимаешь, да? Любовь — уважение. Насколько хватило твоего уважения, чтобы до конца воспринимать меня как друга? Мы трахались, ты признавался мне в любви, а потом? Что ты сделал потом? — Я не понимаю, о чём ты… — испуганной ланью бормочет Хосок. — А потом ты заявил об отношениях со своим тренером, — расслабленно завершает Юнги. — Я уехал по уши в тебя влюблённый пятнадцать лет назад. И сейчас ты разыскал меня, чтобы задать этот тупейший вопрос?       Его спокойствие отражается блеклыми огоньками на дне карих глаз. Он не смущён, не разозлён, хладнокровие и упорство может характеризовать Юнги лучше, чем что-либо или кто-либо ещё. Хосок чувствует, как падает с высокого обрыва вниз. — Я оплатил счёт. Добрых снов, — Юнги поднимается, поправляет манжеты на пиджаке, кивает официанту и скрывается за широкими дверьми зала ресторана, чтобы больше никогда не появляться в жизни этого человека.       Чон Хосок желает сладких снов своей принцессе, оставляя бокал с вином наполовину пустым.