fire, furious, fervour

Первое, что почувствовала Мэй, едва переступив порог — запах крови. Резкий, густой и неприятный настолько, что его сразу же захотелось выдохнуть из лёгких. Она сморщила нос. Перебарывая тошноту, сделала несколько крохотных шагов вперёд. Кралась бесшумно, как лисица. Мэй подслушивать не хотела, но невольно затаила дыхание, когда до неё донёсся тихий стон, а за ним последовал знакомый, похожий на шорох гальки голос: — Терпи. Кто просил так много колдовать? — Ей, — Такао шумно втянул воздух, когда беспощадный Кадзу принялся что-то капать на раны. — Это нужно было… Кадзу ядовито усмехнулся, и Мэй живо представила его лицо в этот момент. Уж слишком часто она видела эту ехидную улыбку, за которой ничего злого не скрывалось, только досада человека, слишком много повидавшего в жизни. — Ей нужно было остановиться вовремя. Такао обернулся к другу, демонстрируя точеный хищный профиль. Так они и замерли, рука в руке, и лишь тихое потрескивание очага отзывалось в тишине. Ответил он жёстко и грубо — Мэй не была уверена, что слышала его таким. — Её нужно было остановить вовремя. Я этого не сделал, — он дёрнул пальцами, будто намереваясь сжать их в кулак, но, очевидно, пронизывающая боль не дала этого сделать. — Это меньшее, что я мог… и всё равно недостаточно… Кадзу покачал головой и принялся за работу, рассуждая: — Винишь себя… понимаю. Но разве это повод умирать? Сердце Мэй ёкнуло и сам собой из её груди вырвался звук, который мгновенно привлек внимание синоби, совсем позабывших о том, что к ним явился гость. Пусть и не тот, которого они ожидали. — Сатоши, ты чего там возишься? — недовольно окликнул Кадзу. На секунду Мэй подумала о том, что лучше убежать, пока не поздно, но, отогнав эту постыдную мысль, вышла на неровный свет. Это было сродни выходу на сцену, только в разы страшнее, чем перед дебютом. Наверное, потому, что зрители представлялись ей безликой толпой, а эти же… были слишком хорошо знакомы. Такао подскочил, и сквозь бесстрастную маску всегда собранного главы клана прорвалось нечто по-человечески простое и настоящее. Он подался вперёд, словно пытаясь заполнить комнату хаотичными движениями всё ещё кровоточащих рук. Одна из них оставалась забинтованной лишь наполовину, но это мало волновало дзёнина. В его голубых глазах тайфуном поднималось волнение, которое грозило и Мэй накрыть с головой. Замешательство на бледном оживленном лице отражало беспокойство мыслей, и, не в силах ухватиться хотя бы за одну из них, он засыпал девушку вопросами: — Мэй… как ты? Почему не в постели? Что ты тут делаешь? Мэй и сама забыла, зачем пришла. Увиденное и услышанное перевернуло всё внутри неё с ног на голову, в ушах горячо пульсировали два слова: Такао и умирать. Она не подозревала, что одна мысль о его смерти могла так сильно обжигать, так пугать. Этот страх и вправду, как её магия, был подобен огню. Он опалял щёки и заставлял глаза слезиться. — Что ты с собой сделал? Она не была уверена, что имела право задавать подобные вопросы, да и голос предательски дрогнул, но что было терять? — Остынь, горячая, — вставил поднявшийся на ноги Кадзу. — Жизнь тебе спас. — Кадзу, — предупреждающе бросил через плечо Такао. Несмотря на выраженную тревогу, ему удавалось сохранять ровный и ледяной, как снег, тон. Выдержке дзёнина оставалось только позавидовать. — Не думаю, что Мэй следует об этом знать. — Но я… — Мэй, лучше возвращайся к Чонгану, — припечатал Такао, всем своим видом давая понять, что возражения не принимаются. От его прежней растерянности не осталось и следа, и Мэй, всё ещё слишком слабая, чтобы сопротивляться, и слишком вежливая, чтобы злоупотреблять расположением человека, по чьей доброй воле она здесь находилась, покорно опустила глаза. Но это не значило, что пожар внутри неё утих. Наоборот, он разыгрался с новой силой, и хлопьями гари обида тянула плечи к земле. Мэй стояла возле дома и смотрела на ночное небо, не задумываясь о том, что кто-то мог её увидеть. Снежинки приятно холодили кожу, словно сама природа мягкими касаниями пыталась успокоить расстроенную кицунэ. Мэй казалось, что прикосновения Такао похожи на тающий снег. Закрыв глаза, она представила, как он водит по её румяным щеками своими холодными, израненными руками; как она прижимается к ним, стараясь исцелить эти глубокие шрамы. Она могла бы, она бы сделала всё не хуже, чем Кадзу, если бы… если бы Такао позволил. Он не позволял. Ничего ей не позволял. Подпускал к себе ближе, звал, манил, а потом снова закрывался и терялся среди множества тайн, которыми не желал делиться, будто они были чужими. Будто Мэй была для него чужой. По сути, так оно и было. Такао не доверял ей, не воспринимал серьёзно, и глупо было надеяться на что-то большее. Она даже колдовать толком не умела. Мэй некрасиво стерла рукавом слезу. Или, может, это была всего лишь растаявшая снежинка. Кончик носа начало щипать, и, решив, что простужаться не стоит, Мэй побрела к Чонгану. — Такао сам не скажет, но я расскажу. В зимней тишине голос раздался настолько громко и отчетливо, что от неожиданности Мэй поскользнулась и едва ли не упала. Кадзу легкими прыжками спустился вниз. — Пойдём, провожу. Заинтригованная, Мэй ненадолго забыла о своих обидах и горьком чувстве предательства, которое усердно вгрызалось в её нежное сердце. Она неторопливо шла рядом и внимательно слушала синоби. — Не припомню я, чтобы он когда-нибудь вел себя так… даже когда Сатоши местные ёкаи чуть не утащили, — Кадзу весело усмехнулся, словно это было чем-то забавным. Мэй подумалось, что у синоби довольно своеобразное чувство юмора. — Ты едва дышала… ещё хуже была, чем когда я тебя принёс. Не прими за грубость, ужасное зрелище. Мэй не принимала, но упоминание о том времени, когда она впервые очутилась в деревне, вызвало странное чувство. Всё это будто бы произошло лет сто назад, что, по меркам кицунэ, вообще-то не так уж и много. Кадзу продолжил: — Я заподозрил неладное, как только он нож у меня попросил. Но спрашивать не стал, отдал. Чонган ещё заворчал, что пол придётся от крови отмывать… Мы не поняли тогда, что он собирается сделать, — синоби замолчал, и некоторое время тишину заполнял лишь ритмичный хруст снега под ногами. — А он… он подошёл к тебе, какие-то заклинания стал шептать, и всё вокруг так ярко было, я думал, ослепну… Они остановились перед домом целителя. Фонарей, которые обычно освещали улицу в столь позднее время, не было. Мэй предположила, что это из-за плохого самочувствия Такао, и поежилась: без них было как-то пусто и неуютно. Тёмные глаза Кадзу поймали её блуждающий взгляд. — Он отдал все свои силы тебе, Мэй. Мэй ошарашенно молчала. Кадзу ответа не требовал, но и уходить не спешил. Опустив голову, водил по земле ногой, вырисовывая витиеватые узоры. Облачками пара вырывалось горячее дыхание. — Это очень опасный обряд. Он мог умереть, — Кадзу сделал несколько шагов назад, поворачиваясь, чтобы уходить. — Держи это в голове и не обижайся на него, пушистая. Обернувшись напоследок, синоби исчез в темноте. Мэй ещё долго стояла на улице, обдумывая его слова. В груди вновь затрепетал потухший было огонёк, только теперь с новой силой робкого, непривычного и ещё не вполне осознанного чувства. Прикусив губу, она боролась с желанием вернуться в дом, из которого её так позорно выгнали. — Долго ещё стоять на морозе будешь, а? Здоровая совсем? Чонган, как маленькую, загнал её внутрь. День закончился обычно: Мэй выпила безвкусных настоек, погрелась в горячей воде и забралась в постель. Ей снилось кружево снежинок, свежие порезы и пронзительно синие глаза. Несмотря на слова Кадзу, напряженность между ними всё же появилась. Они встречались, чтобы отрабатывать пассы и заклинания, но не более. Ничего не обсуждали, в течение дня не виделись, а даже если случайно пересекались, то Мэй старалась как можно скорее уйти в другом направлении и не смотреть на дзёнина. Она попросту не знала, как вести себя, как благодарить, и стоило ли? И что значил его поступок? Проявление благородности, или… Мэй пыталась вытеснить внутренние переживания усердными тренировками. Драться, по словам Масамунэ, у неё получалось уже лучше, и, к тому же, это было хорошим способом отвлечься, так что Мэй не щадила ни себя, ни своего учителя. Однажды она допоздна задержалась на занятии, и Чонган сообщил, что заходил Такао, зачем-то искал её. Слишком уставшая Мэй не стала наносить ответный визит, что, несомненно, было верхом неприличия. Вообще, верхом неприличия её неуважительное поведение по отношению к Такао стало уже давно, так что хуже уже быть не могло. А потом эта дурацкая шутка Сатоши про «драку» Кадзу и Такао. Мэй всерьёз чуть не бросилась их разнимать. Несмотря на то, что поединок был ненастоящим, её сердце обрывалось всякий раз, как Такао падал. Удивительно, как только в лису не превратилась от волнения. — Мэй, подожди, — холодные пальцы осторожно коснулись руки. Мэй неуверенно посмотрела на Чонгана, но тот задорно подмигнул и, взяв под руку Сатоши, направился в сторону дома. Они остались наедине. Пел свою заунывную песню и трепал серебристые волосы горный ветер. Такао, как всегда, начал издалека: — Мэй, в последнее время между нами, кажется, возникло некоторое недопонимание, и я хотел бы… Вот и всё. Сейчас Такао прогонит её из деревни и разорвет контракт. Доигралась. С огнём шутки плохи, но с главой клана синоби — ещё хуже. Не задумываясь, Мэй наклонилась так, что волосы скрыли её лицо, и прервала его: — Я прошу простить моё неподобающее поведение, дзёнин, и если я могу как-то исправить… Позже Мэй пожалела, что не видела его лица в этот момент. Не ожидавший такого ответа, Такао запнулся на полуслове. — Чт... Нет, Мэй, это не то, что я имел ввиду… — он мягко приподнял её и, нахмурившись, попросил: — И не называй меня так, пожалуйста. Мэй моргнула. — Как? — Дзёнин. Это не то… кем я хотел бы быть для тебя. Мэй только кивнула, побоявшись, что от смущения её голос может подвести. Так и просилось «А кем бы ты хотел быть?», но девушка пощадила Такао, который, судя по розоватым щекам, смутился не меньше. Однако Мэй предпочла винить в этом мороз. Такао прочистил горло. — Скорее, моё поведение было неподобающим. С моей стороны было крайне грубо выгонять тебя тогда… и это я должен просить прощения. Твой визит застал меня врасплох, но это не оправдание. Мэй потеряла дар речи. Впервые перед ней извинялся мужчина, впервые так серьёзно. Она внимательно, бесстыдно скользила взглядом по лицу Такао, с удивлением отмечая, как ожесточились его черты. Он на самом деле злился на себя, стыдился поступка, за который мог не извиняться. — Я хотел бы загладить свою вину. Что скажешь насчёт ужина? У меня, завтра вечером. Он ещё не договорил до конца, а Мэй уже с готовностью кивала. Ей стало так легко, что, того и гляди, подхватит ветром, как перышко, и унесёт к самым облакам. — Да. Хорошо. — Замечательно, — Такао выглядел искренне обрадованным, и от этого по телу Мэй разливалось тепло, которого вполне хватило бы, чтобы растопить весь снег в округе. Любуясь им, она не заметила, как он подошел ближе и плавным движением скользнул вверх по её руке, ненавязчиво отодвигая ткань кимоно. Мэй почувствовала шероховатость бинтов и лёгкое покалывание ветра. Сурово сдвинув брови, Такао что-то рассматривал, и, проследив за его взглядом, Мэй едва не сгорела от стыда. На фарфоровой, некогда безупречной коже красовался лиловый синяк, полученный на недавней тренировке. Мэй хотела выдернуть руку, но не посмела, с опаской наблюдая за реакцией Такао. Он не выказывал отвращения, лишь водил большим пальцем по расплывчатым границам неровного пятна, слегка надавливая. Мэй не чувствовала боли и до этого даже не обращала на него внимания. Это её «украшение» было лишь одним из многих, и чем оно так заинтересовало Такао, она понять не могла. Между тем колдун поднёс ушибленное место к губам, и, отстраняясь, лишь на мгновение прижал его к тёплой щеке. Мэй, как зачарованная, следила за этими манипуляциями. Ей с трудом верилось в реальность происходящего. — Будь осторожна на тренировках, хорошо? — голос ласковый, как мёд, но взгляд смертельно серьёзный, ледяной почти. Мэй вновь кивнула, и только тогда Такао, улыбнувшись на прощание, ушел. Место, к которому прикасался колдун, почему-то щекотало. Мэй закатала рукав и с удивлением обнаружила, что никакого синяка не осталось. Их ужину не суждено было случиться. Отчасти благодаря Азуми, за которой Мэй теперь пристально следила, стоя вместе с Чонганом на окраине деревни. Возможно, слишком пристально — одежда на спине девушки вспыхнула. Мэй испуганно замахала руками, словно могла потушить огонь с такого расстояния. То ли ей это удалось, то ли Азуми вовремя спохватилась и сумела самостоятельно сбить его — в любом случае, куноити повезло, и пламя угасло, не успев разгореться. Зато вражеское внимание это точно привлекло: через секунду над головой Азуми со свистом пролетела стрела. — Не играй с огнём, лисица, — раздался над ухом насмешливый голос Чонгана. Мэй дернула плечом, стряхивая невидимый снег. Ладонь чесалась так сильно, словно по ней бегала армия муравьев. Уследить за действиями практически незаметных ниндзя было сложно, но огромного белого тигра среди них было невозможно не заметить. Такао выдавали только глаза и кровоточащие передние лапы, которые оставляли за собой цепочку алых следов. Они, как бутоны алых роз, усеивали собой белоснежное поле. Такао то терялся в этой белизне среди сугробов и кустов, то резко выпрыгивал и всем телом наваливался на врага. Мэй старалась ни на секунду не упускать его из вида, и, как оказалось, не зря. Хорошо скрытый в хитросплетениях голых веток, с подветренной стороны к нему подбирался худощавый парень. Мэй не задумывалась. Всё её существо рванулось к этому мерзавцу, игнорируя крик Чонгана. Мэй не отдавала отчет своим действиям, слепо повинуясь ярости, о существовании которой до сих пор даже не подозревала. Морозный воздух обжигал лёгкие и царапал горло, но не так сильно, как огонь, полыхающий внутри. Ладони не просто зудели — горели. Они горели, как только что зажженный фитиль; горели самым ярким пламенем, какое только можно было представить. Этот жар успокаивал девушку, дарил ощущение бескрайней силы и контроля. Она видела страх в глазах врага, и это доставляло ей странное, злое удовольствие. Энергия, пульсирующая в каждой клеточке её тела, отчаянно требовала выхода, и Мэй без колебаний выпустила её наружу. Всё, что в ней было, до последней искры, освободила и направила на того, кто посмел покуситься на жизнь человека, который за короткое время стал для неё всем. Мудрым наставником, хранителем секретов, примером для подражания, союзником, другом… родным? Мэй думала только о нём, когда кровожадные языки пламени поглотили незадачливого стрелка и его чёртов арбалет. Помнила только о пропитанных кровью бинтах, когда снег вокруг неё таял со змеиным шипением. В ослепительном зареве видела улыбку, дарованную ей одной, и чужих криков не слышала за оглушительным треском. Огонь, живой и бойкий, проворно хватался за всё, до чего мог дотянуться: сухие ветки, небрежно собранные волосы колдуньи, ниндзя вражеского клана, которым не повезло оказаться в поле её зрения. Всё, что горело, он поглощал с удовольствием и радостно подхватывал Мэй в воздух. Звериный рык эхом раздался по округе, всполошив лесных птиц, которые моментально взмыли в небо и ответили встревоженным чириканьем. Он вернул Мэй на землю вполне буквально: при падении она ощутимо ударилась затылком. Всё тело будто бы проткнули сотней маленьких иголочек, и опьяняющая слабость вскружила голову. Только дышать было почему-то очень-очень больно. Мэй попыталась позвать Чонгана, но из расцарапанного горла вырвался задушенный, сиплый хрип. Подниматься сил не было, и, проваливаясь в бархатную темноту, она смотрела, как в хмуром небе кружатся странные черные снежинки. Как и в прошлый раз, Мэй разбудили голоса. Только на этот раз, кажется, не было Кадзу. Лишь Чонган и Такао. Мэй не могла разобрать, что они говорили, но ей до дрожи захотелось, чтобы убаюкивающий голос Такао был не где-то там, в другой комнате, а рядом. Она кашлянула несколько раз, отчего-то уверенная, что он обязательно придет. И он пришел. Осторожно опустился на край, и, склонив голову набок, посмотрел укоризненно. — Мэй, так нельзя… Мы с тобой об этом ещё не говорили, но… — подбирая слова, Такао принялся гладить спутанные волосы. — Магия огня в некотором роде опаснее, нежели магия иллюзий. Для тебя. Это живая стихия, сложно контролируемая, и, если ты позволишь ей выйти за рамки, тут я уже помочь не смогу… — Я знаю, — просто ответила Мэй, перехватывая его руку и прижимая её к щеке. Широкие ладони Такао были такими, как она представляла: прохладными и шершавыми из-за повязок. — Я испугалась за тебя. — Ты чуть не погибла, — лицо Такао приобрело строгое выражение, какое у него бывало, когда у Мэй что-то не получалось на уроках. — Это я испугался за тебя. Мэй улыбнулась. Вся эта ситуация, их взаимные переживания и легкие упреки вдруг показались ей крайне забавными. — Ты тоже. — Что — я тоже? — Тоже чуть не погиб тогда… из-за меня, — предупреждая ненужные вопросы, Мэй торопливо пояснила: — Кадзу рассказал. Полагаю, теперь мы квиты. Некоторое время Такао молчал, и нельзя было по его озадаченному лицу определить, о чем он думал. Наконец, повинуясь одному ему понятному порыву, колдун наклонился ниже, и Мэй охотно потянулась навстречу. Поцелуй был нежным и неторопливым, дурманящим, как хорошее саке. Вторая рука Такао каким-то магическим образом оказалась под спиной Мэй и скользнула к её талии. Мэй выгнулась, прижимаясь к нему всем телом, чтобы сократить совершенно ненужное расстояние между ними. Серебристые пряди щекотали плечо, с которого спал нагадзюбан. Такао отстранился с тихим выдохом, улыбаясь по-доброму и капельку лукаво — не тигр, а лис. — Квиты.