Бледный лепесток камелии

— Ты умрешь! — Все умирают. — Прекрати это дерьмо, Какаши! Тебе еще слишком рано! — Хватит, Гай. Я не хочу это обсуждать. Давно не знавшая покраски дверь медленно закрывается прямо перед неунывающим носом Зеленого зверя Конохи. Какаши и не открыл бы, приди кто-то другой. От духоты после дождя или от скопившегося отчаяния, Гай тянет ворот костюма, дышит часто, мелко, отвлекается от слез. Нет. Водой делу не поможешь! Сколько ни рыдай, а Какаши этим не спасти. Есть только один способ, но этот упертый осел просто не желает слушать! — Здарова, учитель толстобровика! А почему вы стоите у дома Какаши-сенсея? И где Какаши-сенсей? Вышедший из-за поворота Наруто размыкает сцепленные на затылке пальцы и опускает руки — чувствует угрозу, безошибочно понимает ситуацию. Но… рассказывать о том, что лучшего друга и вечного соперника пожирает странная, неизлечимая болезнь нельзя. Какаши запретил. — Навещал вот его… — громко, фальшиво улыбаясь. — Давно не соревновались! Надо бы поскорее снова… Очень давно не соревновались. Больше года. С тех самых пор, как Наруто стал хокаге, а Какаши неожиданно превратился в затворника, не желающего встречаться с друзьями, не ходящего на миссии, не отвечающего на вызовы во имя силы юности. Как вышло, что почти никто не стремился узнать почему? Почему один из сильнейших шиноби, знаменитый Копирующий ниндзя, Шестой хокаге деревни Листа пропал отовсюду? Кажется, даже его любимые ученики не интересовались жизнью Какаши, потому что ни Сакура, ни Наруто — не говоря уж о вечно мотающемся по миссиям Саске — не знали, где, что и как делает их бывший сенсей. — Отличная идея! А можно я с вами? — Наруто понижает голос до шепота и с трагическим выражением лица шепчет, полуприкрыв рот ладонью: — Там старейшины приволокли какие-то свитки. Требуют, чтобы я все прочел и нашел законы, по которым давно не было никаких нарушений. Надо, мол, их утилизировать. Это просто кошмар, Гай-сенсей! — И много свитков? — Гай отчего-то копирует манеру разговора, приближая темную макушку к светлой и прикрывая рот ладошкой. — Мой кабинет завален, не пройти. — Наруто раскидывает руки, наглядно демонстрируя масштаб бедствия. — Тогда попроси Шикамару! Он в этом отлично разберется! — Гай демонстрирует фирменную улыбку и палец вверх: такое гениальное решение не всем придет в голову. — Шика на миссии в деревне Камня. Я его уже срочно вызвал, но до тех пор… — Наруто свешивает голову, словно ему кто-то обещал отрубить ее, — я должен сам. А я больше не могу сидеть и читать… читать. Читать! Уж лучше подраться с кем! Вот, хотел устроить спарринг с Какаши-сенсеем, этому старику наверняка тоже пора размять косточки! Гай вспоминает серое, исхудавшее лицо друга, его сгорбленную фигуру, потухший взгляд, — и сердце не выдерживает. К черту! Смотреть, как умирает лучший друг, мучительно. Не сметь помочь ему — невыносимо. Пусть это будет стоить ему доверия, пусть они больше никогда не будут шутливо соревноваться, пусть хоть совсем вычеркнет его из списка знакомых — только бы жил! Гай знает, как можно помочь. Он очень надеется, что это сработает. — Наруто, а где Сакура? Не знаешь? Что-то Какаши плохо выглядел сейчас, надо бы медику навестить его. — Очень плохо? — Наруто тревожится. Еще минута, и побежит выламывать дверь, схватит на руки «немощного больного» и ураганом приволочет в больницу. — Да так, не особо, может, головные боли. Возраст все-таки. — Гай морщится, выталкивая из себя эту ложь. — Пусть бы Сакура осмотрела его по старой дружбе. Получится? — Хорошо, сенсей толстобровика! Я ей передам.

***

В последнее время сил почти не осталось. Пройти наискосок по комнате, чтобы выпить воды, дойти до туалета, вернуться. Прямо по дорожке увядших лепестков, выкашливаемых все больше и больше за последние две недели. Медленно, задержав дыхание, чтобы не потревожить сильно разросшиеся в груди соцветия, лечь на кровать. Досчитать до семи. Выдохнуть. Закрыть глаза. Сон, бред, галлюцинации — сложно разобрать: на самом ли деле к нему только что заходил Майто или это очередная шутка подсознания, освободившегося от оков реальности, раз за разом приводящего к нему Сакуру. Каждый раз, когда ему чудится, что она пришла: стук в дверь, походка, голос, даже аромат ее тела, — все как настоящее. Но Какаши знает, что, будь это так, его болезнь давно перестала прогрессировать. Ведь только от неразделенной любви сердце и легкие забиваются цветами, неотвратимо приближая смерть. А значит… никакая Сакура никогда к нему не приходила. Значит, все это просто агония. От окна густой резкий запах табака — снова сосед курит у его калитки. Караулит, когда вечно кашляющий новый хозяин дома умрет, чтобы забрать себе пустую жилплощадь никому не нужного одиночки. Переехав год назад в этот дом на самом краю деревни, Какаши хотел спрятаться, отгородиться ото всех. И как же удачно, что в его соседях не было знакомых или тех, кто помнил его на посту хокаге. Какаши отворачивается к стене и придавливает ладонью маску к носу. От табачного дыма приступы всегда сильнее. Только бы не надышаться, как в прошлый раз. В горле тихонько закипает, жжет. Подступающая волна лепестков раздирает в кровь нежные стенки гортани, щекочет слизистую носа. Какаши сжимается, подтягивает колени к голове, обхватывает их крепкими когда-то руками и пытается погасить рвущиеся наружу потоки цветов. Не выходит. Боль накрывает, унося к черту остатки самоконтроля. Выворачивает наизнанку, душит, кромсает на маленькие кусочки, окрашивая бледные лепестки в алый цвет. Нет никакого лекарства. Нет способа вылечить эту болезнь. Надежды нет. Впереди все быстрее приближающаяся смерть. Совсем скоро цветов станет так много, что он просто задохнется. Какаши сует два пальца в рот и сплевывает кажущуюся бесконечной кровавую рвоту. Как же хочется отдохнуть…

***

— Это он тебе сказал сам? Сакура выкладывает для просушки только что вымытые колбочки. Исследование лекарства от нежданно-негаданно свалившейся странной болезни отнимает все силы. Трое умерших за последний год. Ни один не отвечал на терапию, ни одному не помогла операция по удалению опухоли. В закрытом на карантин блоке двое шиноби с последней миссии, у обоих те же симптомы, что и у первых трех. А потому за последние две недели Сакуре не удалось выйти из госпиталя ни разу. Так и жила здесь, надеясь, что ее волшебным образом осенит гениальная идея и противоядие будет найдено. — Вообще-то, это мне сказал Гай-сенсей. Он заходил к Шестому, чтобы посоревноваться, но у Какаши-сенсея болела голова. Наруто крутит в руках кунай, проводя пальцами по холодному гладкому металлу. В больнице ему неуютно, хочется сбежать отсюда, но куда? К старейшинам, свиткам и бесконечной сверке старых законов с отчетами за последние пять лет? Уж лучше больница. — Наруто, у меня сейчас нет времени на обычную головную боль. Я пошлю кого-нибудь из младших медиков, но, думаю, Какаши и сам прекрасно справится с такой ерундой. Не маленький. — Как скажешь… — делая вид, что очень интересно, чем это там занимается глава госпиталя, Удзумаки тянет последнее слово, соглашаясь, что бывший хокаге и правда не маленький и способен со всем справится. Но проблему чтения свитков это никак не решает, а потому… — Сакура, не хочешь размяться, выйти на воздух, немножко поспарринговать со мной? «Слишком серьезная для своих двадцати пяти лет» — эту фразу во всевозможных вариациях Сакура слышит часто. Она не ходит на встречи с друзьями, не ищет любви, не интересуется ничем, кроме работы. Что-то сломано в ее отношении к жизни. И починить не удается. — Иди донимать Саске. Не мешай. Она отмахивается от настойчивых просьб друга, почти не злясь. Все-таки с годами даже вулканическая вспыльчивость идет на спад. Слабая улыбка трогает губы, когда Сакура понимает, что хочет треснуть по глупой светлой макушке главы деревни, но совсем не хочет отрываться от эксперимента. — Он на миссии. И будет нескоро. Это Сакура знает прекрасно. Уже почти пять лет, как Саске возвращается в Коноху на пару дней и снова уходит. За эти годы ей не довелось поговорить с ним ни разу о том, что волнует. Правда, последнее время и волновать уже перестало. Не щемило, не тянуло за сердце обидой, не обжигало глупой надеждой на будущее. Умерло. Все, что их связывало, — секс. В те редкие ночи, когда Саске возвращался из миссий. — Передай это Шизуне, она ждет результаты. Ты же сейчас в башню хокаге? От простого и логичного вопроса Сакуры у Наруто кривится лицо и он обреченно протягивает ладонь, чтобы забрать кипу бумаг. Какое-то время так и стоит с протянутой рукой, а потом вдруг: — Ты не думала, что мы о чем-то совсем другом мечтали, когда были детьми? Острые плечи под легким белым халатом напрягаются, поднимаясь вверх чуть ли не до ушей. Резкий дзиньк двух пробирок в сведенных внезапно пальцах помогает собраться. — Думала… — голос не дрожит, руки, тело, губы, растянувшиеся в смиренной улыбке, не дрожат. Дрожь внутри, в звенящей от боли мякотке души, в мгновенье лишившейся привычной брони равнодушия. — Иди, Наруто. Мне правда очень нужно работать. Сакура старательно держит маску обреченности, давит из себя раскаяние, оправдания, вину. Ждет, когда за спиной раздастся тихий звук дверных полозьев. В шкафу с реактивами, на самой нижней полке между соляной кислотой и новой упаковкой одноканальных дозаторов почти не тронутая бутылка крепкого алкоголя. — За тебя, Наруто! — Сакура опрокидывает полную колбу, зажмурившись и задержав дыхание. — Оставайся подольше таким же… Тонкие латексные перчатки с характерным шлепком обтягивают огрубевшие пальцы с подстриженными под корень ногтями. В руках новая горстка лепестков, полученных от двух шиноби, сидящих в карантине. Нужно продолжать работу.

***

Стук в дверь. Тихий, можно списать на утреннее забытье, отвернуться к стене и спать дальше. Какаши выворачивает маску, осыпая лепестки, вылетевшие с ночным кашлем, стирает ладонью стекающую из уголка губ кровь, придавливает рукой ноющую грудь и накрывается одеялом. «Его» Сакура никогда не ждет разрешения, она просто входит в дверь и садится рядом. Гладит по голове, смотрит, зовет его по имени. Если это не она, то и не надо никого. Пусть стучат хоть до посинения. Стук повторяется. Стоящий за дверью человек решительно настроен. Как жаль, что сил на распознавание чакры совсем нет, поэтому приходится использовать старый добрый метод: накрыть голову подушкой и притвориться спящим. Даже Гай не будет стучать вечно. Никто не задерживался дольше десяти минут. Правда, последние месяцы никто уже и не приходит. Стук усиливается, сопровождаясь до боли знакомым «Шаннаро!» Какаши вскакивает, неловко съезжает с края дивана и оседает на пол, не веря своим ушам. «Сакура?» Не может быть. Сакура не приходила гораздо дольше остальных. С того самого дня, когда он имел глупость признаться. Целый год прошел. — Какаши-сенсей, я вхожу! И если вы вдруг раздеты, с кем-то или еще что-нибудь такое, то лучше выходите сами, потому что я… — громко, до звона в ушах. Слышно как скользят полозья, скрип второй от входа половицы, быстрый резкий чих и удивленное «как тут пыльно». Ослабленное болезнью сердце заходится в удушающем ритме. Какаши привстает, опираясь рукой на край дивана и пытается сесть. — Ааа, вот вы где! Что за свинарник вы тут устроили? Кругом грязь! Пыль! Это что за комья на полу? Ну нельзя же… так… В пылевых завихрениях, подсвеченных утренним солнцем, Сакура выглядит ожившей фантазией. Хочется любоваться ей, вот такой — с сердито сведенными бровями, упирающей кулачки в бедра, стоящей так близко от него. Какаши сглатывает подступающий приступ кашля, лепестки оседают комком в горле — дышать все сложнее, но показывать свою слабость не хочется. Только не перед ней. — Что с вами? Это же не головная боль, правда? Что болит? Отодвинуться он не успевает — Сакура активирует сканирующее ниндзюцу и от первого же контакта с грудной клеткой вскрикивает. — Нет! Не может быть! Это же… Какаши ловит ее светящуюся ладонь своей рукой, заставляя прекратить технику. — Убери чакру, — сквозь прикосновение слышен бешеный пульс, мелкая дрожь усталости и жар, — от нее только хуже. Сакура заводит руки за спину, словно так надежнее. Испуг в ее глазах смывается разрывающим душу отчаянием. Смертельная болезнь, от которой она так долго ищет лекарство, та самая, что уже унесла жизни троих, теперь отбирает у нее жизнь Какаши. Потрясение сковывает разум, заставляя произносить какие-то бессмысленные слова, задавать глупые вопросы: — Почему вы не сказали? Почему не пришли ко мне на прием? Да пусть даже не ко мне! Есть много хороших врачей у нас! Можно было сказать, что не хотите меня видеть, я бы не стала вмешиваться! Но почему вы довели до такого? Ведь у вас там не один-два бутона! Там пышные соцветия! Вы же задыхаетесь уже! Какаши-сенсей! Она знает почему. Начав говорить тихо, спокойно, Сакура не выдерживает и срывается в слезы и крик. Видеть, во что превратил себя один из лучших людей этого мира, невыносимо. Какаши молчит, смотрит на нее во все глаза и молчит! Взбудораженная пришедшей мыслью, Сакура в одно мгновенье подходит ближе, дергает вниз маску — кровь, лепестки, истощение — это уже последняя стадия! Руки опускаются от накатившего понимания. — Почему ты не пришел ко мне за помощью? Так сильно ненавидишь? Какаши закрывает глаза. Впервые с того момента, как настоящая Сакура появилась в его доме, он больше не может смотреть на нее. Теперь, когда она знает, что он болен, уйти тихо, без лишней огласки не получится. Заснуть навсегда, предаваясь несбыточным мечтам, теша себя иллюзиями возможного счастья, не получится. Последние дни его жизни будут омрачены жалостью, чувством вины и бесплодными попытками исцелить безнадежно больное тело. Собравшись с силами, изобразив на лице кривую улыбку, осипшим от бесконечного кашля голосом Какаши пытается выставить все обычным делом: — Все умирают. Рано или поздно. Не нужно делать из этого трагедию, Сакура. Хотел бы он не слышать, как она плачет. Хотел бы найти в себе силы, чтобы пошутить, обмануть, выпроводить ее на улицу, в ту жизнь, где ему нет места. Хотел бы успокоить ее, не вешать груз вины на худенькие плечи. Но сил почти нет. И потому все, что он может, — закрыть глаза и ждать. Ждать, когда ей надоест и она уйдет. Сильная. Одна из самых сильных куноичи на свете. Он всегда восхищался этой силой. Но в тот момент, когда эти сильные руки подхватывают не способное к сопротивлению тело, словно немощного старика, Какаши хочет ругнуться нехорошими словами. Сакура ловит его злой взгляд и безапелляционным тоном уведомляет: — Для начала я тебя искупаю.

***

Она забыла. Заработалась и забыла послать медика к Какаши. А утром, получив нагоняй от Цунаде, выслушав целый список угроз, которые эта страшная в гневе женщина исполнит, если «бледная как поганка, Сакура не возьмет выходной, лучше три», по дороге домой вспомнила. Остановилась, прислушиваясь к зачастившему от страха сердцу. Наверное, стоило давно возобновить их отношения. Хотя бы попытаться вернуть дружеское расположение своего старого сенсея. Но Сакура боялась. Слишком сильно она обидела его в тот раз. Непростительно сильно. Два года назад, отчаявшись привлечь внимание неуловимого Учихи, на одной из посиделок с Ино Сакура решила заставить Саске ревновать. После долгих обсуждений, перебора всех знакомых близкого возраста, отметенных по одной причине — недостаточно сильны, чтобы вынести гнев ревнивца, если вдруг все получится, — стали искать тех, кто сумел бы противостоять силе наследника мудреца Шести путей, но при этом был не против достойно подыграть Сакуре. Она не собиралась обманывать. Какаши оказался единственным, на ком сошлись девушки в ту ночь, а утром приступили к исполнению плана. Нет, говорить в лоб, пугать, нарываясь на непременные подколки сенсея, Сакура не хотела. Для начала нужно было просто… как она тогда для себя это оправдывала?.. замотивировать его. Поэтому легкий флирт, выводящий на предложение свидания казался вполне уместным. Вот только это свидание оказалось настолько прекрасным, что рассказывать о своем плане и портить вечер — язык не повернулся. Около недели в Сакуре шла борьба между совестью и желанием достичь цели. На пятый день она сдалась и вновь пошла на свидание с Какаши. И в тот вечер они впервые поцеловались. А потом… потом все закружилось с такой силой, что о плане заставить Саске ревновать, даже и не вспоминалось. В те редкие дни, когда Учиха возвращался с миссий, Сакура нарочно задерживалась на работе и пыталась не пересекаться со взглядом разноцветных глаз. Мысли о том, чтобы снова лечь в одну постель с бывшим сокомандником, теперь были неприятны. Воспоминания о поцелуях и ласках Какаши согревали щеки до яркого румянца. За три месяца до того рокового дня они как раз решили съехаться и жить вместе. Какаши еще был на посту Хокаге, Сакура изо всех сил старалась упрочить свою репутацию лучшего ирьенина Конохи, они так и не рассказали никому о своих отношениях. Пожалуй, только Майто Гай, забредший как-то утром в квартиру своего вечного соперника, чтобы сравнять счет очередной победой, и заставший Сакуру в постели с Какаши, знал. Правда, он тоже никому не сказал. Дом, в который Сакура этим утром направлялась, чтобы вылечить головную боль Шестого хокаге, был тем самым домом, который Какаши нашел для них. Она знала, что он остался жить там, даже когда все было кончено. Стоя перед обшарпанной дверью, Сакура сжимает кулак, стараясь подавить страх. Боль так и не утихла. Воображение рисует сцены встречи одна другой ужаснее: Какаши прогоняет ее, называя подлой обманщицей; Какаши насмешливо выгоняет ее, просит не навязываться; Какаши не один, у него другая женщина. Более достойная. Честная. Способная принять его чувства. Какаши просит Сакуру уйти и не мешать его счастью. Костяшки нерешительно бьются о потемневшее дерево. В ответ ни звука. Наверное, ушел, а может, и не появлялся. Стучит погромче. Просто спит, не слышит. Сакура сканирует пространство и чувствует слабый отклик его чакры — Какаши в доме, но он даже не думает идти открывать дверь. Сакура взрывается, понимая, что причин у нее нет. Не хочет открывать — имеет полное право. Нужно уважать его выбо… — Шаннаро! Сакура отодвигает дверь и входит в полутемную комнату. Резкий гнилостный запах и тучи пыли встречают ее у порога. «Что за черт? Откуда столько грязи?» Какаши никогда особой чистоплотностью не отличался, но чтобы вот так… В последнее мгновенье срабатывает воспитание: врываться в чужой дом без предупреждения нехорошо. Сакура кричит, злясь на себя за собственную невоздержанность: — Какаши-сенсей, я вхожу! И если вы вдруг раздеты, с кем-то или еще что-нибудь такое, то лучше выходите сами, потому что я… Сакура подходит ближе. С расстояния в два шага она не узнает своего учителя. Это не может быть он. Этот худой, истощенный человек с воспаленными глазами. Его никогда не знавшая щетки шевелюра сейчас выглядит настоящим птичьим гнездом. Это просто не может быть тот самый мужчина, который год назад позвал ее замуж! В тот вечер Сакура случайно столкнулась на улице с вернувшимся из миссии Саске. Шла, окрыленная новостями от Ино, час назад продавшей букет красных камелий Шестому хокаге. Перебирала в уме тот раздел своего гардероба, где были спрятаны нарядные платья. Точнее, платье. Одно. То самое, которое она надевала лишь раз, на первое свидание с Саске. Воздушное, цвета небесной лазури, с кружевом по горловине и подолу — оно было прекрасным. Прямо перед тем, как услышать глухое «Привет», Сакура размышляла, не будет ли плохим знаком надеть его на вечернюю встречу с Какаши. Саске поймал ее на подходе к квартире. Явно раненый, он стоял, прислонившись к стене и смотрел настороженно, держа окрестности под наблюдением. Сакура поняла без слов. Подставила плечо и помогла зайти в дом ставшему неуклюже тяжелым от боли и потери крови Учихе. Положила на кровать, бросилась за бинтами, медикаментами. Действовала на автомате: сняла одежду, промыла глубокий порез, очистила, направила чакру. Раны были не смертельные, но их было так много. Пришлось провозиться не один час. К тому моменту, как последний рубец розовым штрихом остался гореть на теле Саске, Сакура уже была выжата как лимон. А взглянув на часы, поняла, что на свидание она безбожно опоздала. Вот только бросить без присмотра своего пациента тоже не могла. Какаши пришел спустя два часа. Принес цветы, ее любимое печенье, бутылку дорогого саке. Смущаясь и отпуская неловкие шутки о том, что, кажется, Сакура-чан решила бросить старика, он вошел в комнату, внезапно пораженный ощущением чужой чакры. Нужно было как-то успокоить его, как-то выйти из положения, но Сакура не успела. Саске вышел к ним сам, подошел к Сакуре, приобнял рукой, поцеловал в волосы. Сделал удивленный взгляд, молча вопрошая, что за повод для цветов и прочего? Какаши как-то вдруг потемнел. — Что привело вас, Шестой, в такое время к нам? — Саске нарочно подчеркивал их связь. Сакуре хотелось крикнуть, что нет никаких нас, давно нет. Да и не было никогда. Но все это звучало слишком плохо. Словно она оправдывалась, чувствуя свою вину. — Да вот, пришел звать Сакуру замуж, а она, оказывается, несвободна… — Какаши положил букет на стол, поставил бутылку с саке. Достал из кармана форменного жилета маленькую коробочку. Сакура смотрела, неожиданно слабая и несмелая, как он ждал ее ответа. — Замуж? Кого? Мою Сакуру? — Саске как-то чересчур подозрительно ухмыльнулся. Надо было зажать ему рот, а еще лучше выбить всю дурь одним ударом, если бы только она знала, что он собирался сказать: — Вы же несерьезно сейчас, сенсей? Она ведь закрутила с вами, потому что хотела, чтобы я ревновал. Спросите у Ино, эти две подружки придумали свой гениальный план вместе. В ту секунду шок разоблачения выступил у нее на лице позорным румянцем. Сакура не могла смотреть в ставшие колюче-ледяными серые глаза и опустила голову, признаваясь. Сердце разрывалось на части. Боль, исходящая от Какаши, чувствовалась каждой клеточкой тела. — Ну что ж, все бывает в жизни. Очень рад за вас, — Какаши пустил в голос улыбку, поднял примирительно ладони, словно признавая свое поражение. Поставил небольшую бархатную коробочку на стол. — Держите, пригодится, думаю. Считайте моим свадебным подарком. И ушел. С тех пор прошел год. За это время Сакура видела его только мельком, мучительно хотела подойти, поговорить, объясниться, но что-то мешало. Страх? Сомнения? Чувство вины? Она загружала себя работой, перестала ходить на встречи с друзьями, запретила себе мечтать о упущенном счастье. Она так и не вышла замуж за Саске.

***

— Я, конечно, хотел оказаться с тобой в душе, но уж точно не так, — Какаши слабо шутит, сидя под горячими струями, пока Сакура в третий раз пытается промыть его волосы. Слипшиеся пряди проще сбрить, чем пытаться очистить от грязи, крови, распутать бесконечные узелки, но девушка не сдается. Она раздевает его до белья, раздевается сама и залезает в слишком тесную кабинку, собираясь как следует вымыть болезненно худое тело. Под кожей местами проступают узелки соцветий — смотреть на эти темные пятна страшно. Сакура начинает с головы, намыливая и смывая, намыливая и смывая, скрупулезно расправляет каждую отвоеванную у грязи прядь. Старается не вспоминать, как любила зарываться пальцами в прохладную седину, как приятно щекотали кончики волос кожу, когда Какаши целовал ее. Старается не вздрагивать от скользких соприкосновений с его телом, заставляющих замирать от желания сжать его в объятиях и никогда больше не отпускать. — Это лишние хлопоты, Сакура-чан, ну правда. Мое тело вполне можно сжечь, когда все закончится. Он сидит на корточках, держит руки на коленях, говорит эти до невозможности честные слова, заставляя давиться слезами. В ответ Сакура только сильнее трет мылом въевшуюся грязь. — Как там Наруто? — Какаши упрямо пытается разговорить ее, задавая вопросы об общих друзьях. — Как Саске? Прости, что не пришел на свадьбу, подумал, что тебе может быть неприятно видеть меня. В его голосе нет издевки, обиды или раздражения и потому от каждого слова так больно. Сакура понимает, что прямо сейчас он прощается с ней. И не приди она этим утром, этот упрямый осел так и умер бы, не сказав ей ни слова. — Могу попросить тебя о чем-то? — он чуть поворачивает голову, и Сакура останавливается. — Присмотри за Паккуном, пожалуйста. Я недавно повздорил с ним, он не разделяет мои взгляды на… — Какаши обрывает фразу, словно понимает, что чуть не проговорился, отворачивается и совсем тихо заканчивает: — на жизнь… Сидя за его спиной, легко скрывать накатившие чувства. Никогда в жизни ей не было так больно, как сейчас. Нужно взять себя в руки. Нужно успокоиться, развернуть его к себе лицом и вымыть оставшуюся половину тела. Нельзя, чтобы он заметил, чтобы подумал, будто она жалеет его. — Неужели ты собираешься мыть меня целиком, Сакура-чан? — его голос снова охрип, спустился чуть ли не на октаву вниз, стал медленным и тягучим. — Для тебя, конечно, нет секретов в моем теле, но я сейчас не в лучшей форме, пожалей старого сенсея, не заставляй краснеть. Напоминание о том, что между ними все было серьезно, заставляет внутренности сжаться в узел. Разве можно забыть, как сладко, нежно и сильно Какаши любил ее? Как она сама его?.. Вцепившись в скользкую мочалку, стараясь покрепче приклеить профессиональную маску спокойствия, Сакура перемещается и садится лицом к лицу с Какаши. Ловит его взгляд, тянется руками к щекам, приподнимает опущенную голову. — Прекрати, — она захлебывается густым, тяжелым чувством внутри, — ты замечательно выглядишь. Что-то блестит в его взгляде, настолько уязвимое и пугающее, что Сакура на мгновенье теряется, вообразив немыслимое. Не может быть, что он все еще любит ее. Ведь не может? — Вот как? — Какаши отворачивается. Медлит, собираясь с силами, слышно, как булькает у него в горле при попытке сделать глубокий вдох. Его голос больше не звучит шутливым поддразниванием, в нем только хроническая усталость привыкшего к одиночеству человека: — Тогда позволь мне самому домыть себя, раз я не такой уж и немощный старик, как мне казалось. Сакура отшатывается, как от пощечины.

***

Первый лепесток озадачил Какаши почти сразу после ухода с должности хокаге. Расставшись с Сакурой, он запер в себе все мысли, чувства, воспоминания и с утроенной силой ударился в работу. Готовил Наруто к официальной церемонии, подписывал последние документы, без конца проводил совещания и переделал множество мелких, но важных дел, которыми было очень удобно забивать голову. Примерно в то же время он простыл и стал сильно кашлять. Старался не привлекать внимание к своему недугу, обещая подлечиться после того, как все закончится с передачей полномочий. Вид восхищенно-счастливого Наруто помогал отвлечься. Этот самый первый лепесток вылетел при очередном приступе кашля, удивив и заставив насторожиться. В доме, где Какаши теперь жил, цветов не было. Да и как можно было не заметить проглоченный лепесток? Но в тот день он все списал на усталость. И забыл. Вскоре Гай утащил его в горы на три дня, чтобы покорить как можно больше вершин. Они много ходили, лазали, сбивая пальцы в кровь, спали под открытым небом и ели только то, что получалось добыть самим. Пришлось рассказать Майто о разрыве с Сакурой. Пришлось попросить не говорить об этом никому. Лежа под светящимся ночным небосклоном, слушая умиротворяющий храп друга, Какаши погружался в воспоминания и пытался понять, почему не заметил притворства? Как вышло, что потерял голову настолько, что не видел явной фальши? Крутил в голове последний разговор с Саске, каждое его слово, каждое движение. Виноватый вид стоящей рядом с ним Сакуры мозолил память, раз за разом опрокидывая глупые надежды на ошибку: она отвернулась. Если бы не это… если бы она хоть что-то сказала… Но она промолчала, спрятала взгляд и так и не подошла к нему. День за днем проходили в попытках найти себе дело, чтобы вытеснить ставшее привычным недовольство. За прошедшие несколько месяцев он так и не смог выбросить из головы мысли о своей бывшей ученице. Так и не перестал видеть сны о ней. Так и не стер из сердца больше похожую на зависимость любовь. Устав сопротивляться собственной слабости, Какаши выпросил себе позволение уйти из деревни в путешествие, собираясь заполнить себя новыми впечатлениями, встречами, общением. Примерно через месяц Какаши проснулся ночью от дикого приступа кашля, внутренности выворачивало, от боли в груди кружилась голова, он почти терял сознание, но в тот раз все так и закончилось спазмами. Выкашливать лепестки он стал еще две недели спустя. Тогда-то и вспомнил тот первый случай. В архивах, куда ему сохранили доступ, информации почти не было. О странной болезни, при которой из человека вылетают цветы, не написали ни строчки. Отчаявшись найти хоть какие-нибудь сведения о своем недуге, Какаши стал перебирать свитки с неподтвержденными фактами, где и наткнулся на рассказ одного из старейшин из скрытого Дождя, описывающего редкую удивительную болезнь — ханахаки. Болезнь умирающего от неразделенной любви человека. От этой хвори не было лекарства, кроме как… — Какаши отбросил в сторону тяжелый свиток — от этой болезни нет иного лекарства, кроме взаимного чувства. В тот день он много пил. Много и безудержно смеялся. Плакал. В тот день он стал добровольным затворником, выбрав для себя тихое угасание, игнорируя единственную возможность на спасение. Потому что Сакура… Сакура любила другого мужчину. Любила с самого детства. И теперь она могла быть счастлива рядом с ним. А значит оставалось лишь отойти в сторону и не мешать. А еще теперь можно было думать о ней, вспоминать и представлять все, что угодно. Ведь согласно источнику из архива, с этой болезнью оставалось жить совсем недолго. И этот короткий отрезок Какаши хотел прожить в мыслях о ней.

***

— От чакры цветы растут быстрее. — Да, я знаю. Какаши сидит на диване, укутавшись в теплое одеяло и держа в руках кружку горячего чая, приготовленного Сакурой. Странный подъем сил позволяет держаться и не сворачиваться клубком, пытаясь ослабить боль. — Сначала был просто кашель. Потом появились лепестки. Где-то пару месяцев спустя. Еще через полгода вышел первый цветок. Сейчас я могу выкашливать целые соцветия. — Вы пробовали как-то вылечить это? Обращались к кому-нибудь? — Нет. Какаши отвечает на ее вопросы, надеясь, что она уйдет, как только поймет, что он не знает способа помочь ей. Вернувшись из душа, он застал ее за уборкой, выметающей целую гору мусора из комнаты. На диване было застелено свежее белье, окна открыты для проветривания, мерзкий запах, доводивший слишком чувствительный нюх последнего Хатаке, исчез. — Есть мысли, как вы могли заразиться? Что это за болезнь вообще? Какаши молчит, не желая рассказывать. Хватит и того, что уже выдал. — У нас трое умерло недавно от тех же симптомов. Еще двое сейчас в реанимации, на карантине. Им становится хуже с каждым днем, я провожу бесконечные эксперименты, но до сих пор понятия не имею, как это вылечить. Ужасное чувство беспомощности, знаете ли. Информация о людях, которым он может помочь, заставляет пересмотреть свое решение. Рассказав о таком, он поставит Сакуру перед выбором: дать ему умереть или притвориться влюбленной, чтобы спасти его. Зная доброе сердце своей ученицы, он не сомневался, что девушка выберет второй вариант. Ведь когда-то, чтобы спасти Наруто, она уже признавалась своему другу в любви. Какаши помнил, как мужественно и стойко держалась эта хрупкая девушка, обнажая перед всеми свои чувства. Нужно оставаться реалистом. Какова вероятность того, что Сакура внезапно влюбится в умирающего? С такими симптомами ему осталось совсем немного, а значит, у нее просто не будет времени обмануть себя, убедить, что ее жалость равна любви. Но она успеет помочь другим. Хотя бы попытается. Зажмурившись, Какаши выталкивает из глотки неподъемные слова: — Спроси у своих пациентов, кого они любят настолько сильно, что не могут жить без них. Узнаешь кого, и сможешь спасти. Ханахаки болеют только те, кто безответно влюблен. — Безответно? Какаши опускает взгляд в стакан чая, пытается вдохнуть терпкий аромат, — вот и признался, будь оно все неладно. Не так хотелось рассказать о своих чувствах. Теперь уже поздно сожалеть. После первого импульсивного вопроса от Сакуры не слышно ни звука. Неужели ей настолько неприятно знать, что он все еще любит ее? От этой мысли в груди горячо. Как же смешон и жалок он, раз даже сейчас надеялся на что-то. Ждал чего-то. — Кого вы любите, сенсей? Назовите имя, я приволоку эту дуру за волосы. На какое-то время Какаши кажется, что это просто шутка, чтобы разрядить обстановку, снять напряжение, неизбежно возникшее между ними. Он даже собирается отшутиться в ответ, попросить не ломать жизнь хорошенькой девушке из-за глупой влюбленности старика. То, чего он так боялся, проходит на удивление легко и просто. Ни истерик, ни упреков, ни трагического желания принести свою жизнь в жертву. Становится неожиданно свободно. Настолько, что Какаши решается посмотреть на Сакуру. Прямо в ее переполненные слезами глаза. — Если ваше чувство безответно… — она изо всех сил сжимает черенок швабры, словно сейчас это единственная точка опоры. Слезы текут по щекам, изливая горечь, затопившую с головой. Он так просто признался, что любит кого-то. Кого-то другого. Ведь, если бы это была она, Сакура, у Какаши сейчас не нашлось ни одной причины болеть, — значит, это точно не я.

***

Ямато приносил продукты через день. В последнее время все чаще находил пакеты с едой нетронутыми там же, где оставлял их, — у двери в прихожей. Затяжная болезнь семпая, от которой не помогали никакие лекарства, заставляла обреченно ждать конца. Поначалу Тензо еще спорил с бывшим командиром, настаивал на госпитализации, но упорство Какаши в нежелании принимать помощь останавливало. В конце концов, после долгих разговоров, уговоров и ссор пришлось принять решение друга и поддерживать его, помогая по мере сил. Поэтому последние три месяца Ямато исправно приносил продукты, выкидывал мусор и мыл посуду. Этим утром что-то было не как обычно. Или после ночной смены глаза подводили, или в доме сверкали молнии. Остановившись, прислушавшись, Тензо уловил отголоски громкого спора: разбавленные женскими криками короткие мужские фразы. Один из участников точно Какаши, а кто второй? «У семпая женщина? В таком состоянии он привел к себе кого-то для любовных утех?» В свой последний приход Тензо с трудом растолкал спящего друга и вынес его истощенное тело на свежий воздух. Что могло произойти, чтобы Какаши вдруг захотел привести к себе женщину, да еще и чакры накопил, чтобы метать чидори? Хотя давно пора признать, что с этим гениальным лентяем никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Рука неуверенно давит на дверь, отодвигая давно не знавшее краски дерево. Последние сомнения мучают верного друга — помешает или спасет? Что если третий лишний все испортит? Тогда может, просто поставить пакеты с едой, как обычно, отойти и подождать пять минут? Этого времени должно хватить и на помощь, и на попытку убить. Нужно только получить побольше сведений, что же происходит в доме затворника Хатаке. Ямато достает огромное красное яблоко, трет о ткань брюк и откусывает первый огромный кусок. Во дворе дома есть прекрасная скамейка, на ней так удобно будет ждать развития событий. — Шаннаро! Громкий крик, известный на всю Коноху, разрывает воздух. Мощный удар сотрясает стены. Ямато крепче сжимает оставшуюся половину яблока и пытается устоять на ногах. «Сакура-сама?» Улыбка растягивает обычно хмурое лицо. Если в гостях у семпая лучший ирьенин деревни, то спасать его точно не надо. Так что, пожалуй, можно отправляться на отдых.

***

— Убери кунай, Сакура-чан! Ты ведь так убьешь меня! — Смотрю, силы появились? Значит, все-таки ты меня любишь! И молчал все это время! Так любил, что предпочел умереть? — Я бы не стал портить тебе жизнь, привязывая к себе. Ты всегда любила Саске. В тот вечер вы были вдвоем, и он сказал, что вы вместе. — И ты послушал его! А меня даже не спросил! — Если бы тебе было, что сказать, ты сказала бы это сразу! Но ты отвела глаза и промолча… убери кунай, Сакура! — Идиот! Какой же ты идиот! Почему ты не сказал ничего? — Ну, знаешь, ты тоже не особо рвалась поговорить. После тихого признания Сакуры, удивленного взгляда Какаши, после осенившего обоих одномоментного понимания, что оба все это время страдали впустую, в домике на окраине Конохи началось сражение. Битва не на жизнь, а на смерть. Странным образом самочувствие улучшалось с каждой минутой: возвращалась сила и ловкость, чакры хватило на целое чидори, чтобы отбить связку летящих в него кунаев. Ощущение забитых легких, разодранных в клочья слизистых, болезненно бьющегося сердца — становилось слабее, пока не осталась лишь тянущая боль в груди. Тонкая и едва заметная. Какаши удивленно отмечал происходящие в себе изменения, пытаясь увернуться от гнева одной из сильнейших куноичи в деревне. Выпустив пар, Сакура упала на диван и заплакала. — Ты чуть не умер из-за меня! Ты понимаешь, как бы я ненавидела себя, если бы ты умер? Дурак! Какой же ты непроходимый дурак! — Сакура… — Какаши садится рядом и обнимает ее. Утыкается носом в макушку, заполняет легкие ее ароматом, дышит полной грудью, не чувствуя больше желания кашлять. — Скажи еще раз, пожалуйста. Скажи, что любишь меня… — Иди к черту! Как можно любить идиота? Прям так бы и стукнула тебя чем-нибудь! Она утыкается лицом в его голую грудь, цепляется руками за края чудом держащегося на плечах одеяла и плачет, плачет, плачет… Какаши обнимает ее, прижимая к себя так близко, как только возможно. Целует спутанные в короткой битве волосы, гладит вздрагивающую от слез спину. — Можешь стукнуть, если хочется… — он смотрит, как поднимается к нему залитое слезами лицо, как блестят зеленью покрасневшие глаза, как невольно растягиваются губы в улыбку, — но сначала покорми меня. Я просто умираю от голода.