Антизлодей

20 июля 1942 года       В носоглотке немилосердно першило, глаза жгло. Казалось, что тонкий слой пепла и пыли осел на всех поверхностей его слизистых и душил-душил-душил. Ему бы чашку прохладной воды - промочить горло и хоть немного освежить чумазое лицо.       Увы, даже балансируя на тонкой грани сна и реальности его рациональный мозг отлично осознавал две вещи: во-первых, печная сажа - вещь неприятная, но привычная, во-вторых, уж кому, а ему чашки воды, поднесенной в постель, ожидать точно не от кого. Он давно уяснил, что рассчитывать следует лишь на себя. Попроси он воды у кого-то из соседей, те бы наверняка разлили ее перед самым его носом или жадно выхлебали у него на глазах.       Еда, вода и теплая крыша над головой... Кажется, некоторые из его голодных, озлобленных соседей с радостью прогрызли бы его беззащитное горло во сне, лишь бы добраться хотя бы до части тех благ, к которым он один, благодаря своему происхождению, имел доступ большую часть года.       Несмотря на продолжавший душить его легкие едкий кашель, обветренные губы сами собой растянулись в усмешку: по праву рождения ему принадлежало больше, значительно больше, чем остальным. Глупые дети, как и несшие за них по странной иронии ответственность пустоголовые взрослые, понятия не имели, на кого они смеют глазеть своими мутными рыбьими глазами, кого смеют тихо, испуганно обсуждать, забившись в самые темные, пыльные углы этого проклятого обшарпанного дома.       Они не имели права дышать с ним одним воздухом.       Они его заразили.       Этот воздух был отравлен не только пеплом и дымом, въевшимся в саму сущность города после обрушившихся в прошлом году на Лондон ковровых бомбардировок.       Он снова зашелся в приступе сухого, лающего кашля. Горло нестерпимо саднило, будто ему снова было шесть и он орал во всю глотку, умоляя других мальчишек не обижать его змейку, того маленького милого ужонка, что он нашел в парке. Они так и не успели подружиться - злобные твари растоптали ужонка и только он слышал его предсмертное испуганное шипение. Два сучонка на пару лет старше, крепко держали его за руки и заставляли смотреть, как третий их подельник тупым ножом принялся потрошить внутренности его змейки. Просто из любопытства. И чтобы досадить ему.       Проклятые спазмы окончательно выдернули его из липкого состояния болезненной полудремы. Со стоном растирая саднящую грудную клетку, он поднялся со скрипучей железной кровати и, надев потрепанные тапки огромного размера, прошаркал в сторону распахнутого настежь окна, про себя поражаясь тому, что никому кроме него сквозняк и горьковатый привкус пепла на языке не мешают спать.       Все вокруг него пропахло пеплом и тленом.       Впрочем, сегодня вечером он пришел в комнату первым и, притворившись спящим, слышал, как соседи обсуждали свою удачную попытку стянуть фляжку спиртного у солдата с ближайшей заставы. Надрались как свиньи, вот и спят - подумалось ему.       Он поднял худощавую руку с длинными изящными пальцами, намереваясь закрыть окно. Тут же его скрутило и он, болезненно захрипев, сплюнул вязкую мокроту, перегнувшись через хлипкий подоконник. Безразмерная заштопанная пижама, явно с чужого плеча, съехала на бок, открывая белеющую в темноте ключицу изнуренного, отощавшего от постоянного недоедания человека. Полная луна была единственным светом, освещавшим ослабевшее тело и лицо удивительной красоты.       Высокие, точеные скулы, особенно ярко выделялись на фоне впалых щек с нездоровым лихорадочным румянцем. Красиво очерченные искусанные губы были слегка приоткрыты, он дышал рвано и поверхностно, как будто не с кровати встал, а пробежал стометровку. Закрыв створку, он тяжело оперся рукой о прогнившую оконную раму. Ясные глаза пытливо вглядывались во тьму ночного Лондона, будто выискивая нечто, ведомое ему одному.       Он, казалось, потерял счет времени и мог простоять так до самого рассвета, отвлекаемый лишь редкими приступами кашля и громкими всхапами своих соседей. Его странную ночную идиллию нарушил негромкий скрип дверных петель.       Послышались осторожные шаги, замершие в полуметре от него. Повеяло приятным теплом человеческого тела. Он чувствовал, что замерз, но до сих пор не представлял, что настолько.       Обернувшись и признав гостью, он позволил своим губам растянуться в приветственной улыбке: - Мэри. - И тебе не хворать.       Она зеркально повторила его кривую улыбку. Она была младше его на пару лет, к тому же, как и он, постоянно недоедала. Возможно, оттого так и осталась похожа скорее на малого ребенка, чем на девушку-подростка. Длинная залатанная ночнушка, похожая не то на грязноватый балахон, не то на мешок из-под овощей, скрывала ее фигуру, но он хорошо знал - там лишь кожа да кости.       Что он всегда действительно любил, так это ее тяжелые густые волосы, светлым покрывалом укрывавшие ее тощую спину. От мысли о ее красивых волосах ему сделалось тошно. - Я думала, что придется тебя будить, - продолжила тем временем Мэри.       Она обхватила себя тонкими руками в защитном жесте, которым многим бы показался трогательным. Большие карие глаза ее почти всегда смотрели на мир слегка затравленно, как будто она была оленихой, попавшей под свет прожекторов.       Вместо ответа собеседник Мэри зашелся в новом приступе кашля. Он согнулся пополам, пытаясь пересилить приступ. Мэри, испуганно охнув, тут же подскочила к нему и так и замерла, не решаясь обнять. Помедлив, она все же осмелилась запустить свою маленькую ручку в его густые, грязные от пота и сажи, невозможно спутанные волосы.       Пересилив приступ, он продолжал стоять, опираясь ладонями на колени, пытаясь отдышаться и прийти в себя. На измученном лице расцветало выражение больного и какого-то абсолютно злого упрямства. Мэри продолжала играться со смоляными прядями его давно не стриженных волос. - Нет, так я не сдохну, - неразборчиво прошипел он себе под нос и резко дернулся, распрямляясь в полный рост.       Всего пару секунд он медлил, принимая какое-то ему одному ведомое решение. Затем на его лице расцвела ангельская улыбка, обращенная к Мэри. Вторя ее движениям минутой ранее он потянулся слегка дрожащую рукой к ее волосам и, захватив в плен одну золотистую прядь, принялся неспешно накручивать ее на свои изящные длинные пальцы. - Милая, помнишь, я обещал показать тебе, чему обучают в моей школе? - он поймал ее слегка затравленный взгляд своими глазами и уже не отпускал. - Да-а-а… - Мэри думала только о его руке, нежно ласкавшей его волосы.       Он хотел ей что-то показать. Разделить свои тайны именно с ней, только с ней. Не зря она недоедала, отдавая ему часть своего обеда, не зря делилась лекарствами и всеми теми скудными вещами, которые порой перепадали ей от горожан и солдат. Как хорошо, что она, в отличие от него, не отказывалась выходить на улицу с протянутой рукой, когда приходила ее очередь! - Давай сделаем это сегодня, сейчас, - он был таким горячим, таким лихорадочно горячим, когда его рука задевала ее оголенную кожу на лице и шее.       Наверное, будь он в себе, ни за что не стал бы делиться с ней такими секретами. Но Мэри было все равно. Она не собиралась упускать свой шанс узнать больше о его настоящей жизни. Подняв на него столь же нездорово заблестевшие глаза, она произнесла: - Я согласна на все, Том.