Закованное в янтаре

Песнь ветра — первое что ты слышишь, и этот звук убаюкивает тебя как любящая мать. Ветер ласкает твой нежный пух, шепчет тебе обещания о бесконечном полете, и ты веришь ему, и в него, и в свободу, которую он несет. Ты и сам соткан из ветра и золотого света, и пух твой однажды становится золотыми перьями, каждое из которых взрезает небо. Крылья твои порождают бури, и ты сам — буря, неудержимый ветер, взмывающий к вышине и обрушивающийся вниз. Ты почти не касаешься земли: отдыхаешь на одиноких горных вершинах и дремлешь в полете, когда ветер поддерживает тебя под крылья любящим родителем. Ты не знаешь ни страданий, ни смерти, только ветер, и песни ветра, и блеск солнца на твоем золотом оперении. Однажды ты находишь дракона — он спит, свившись плотными кольцами, и чешуя его черна и горяча от солнца. Ты не боишься, потому что не знаешь о существовании страха, но тебе любопытно. Ты садишься на его морду и идешь, не касаясь промежутков меж чешуей — что-то тянет тебя к его глазам, и ты касаешься каменных век, таких огромных, что твоя голова пролезает под них без труда. Тебя манит запах, и ты пьешь, может быть, впервые за всю свою недолгую жизнь. Ты пьешь и сны, и мечты, и надежды вместе с непролитыми слезами, но ты не знаешь этих слов и не знаешь вещей, которые они означают. Тебе просто вкусно. Ты не знаешь ни страха, ни смерти, ни времени, только полет, только ветер, переменчивый и жестокий ко всем, кроме тебя… Ты собираешь мечты, и надежды, и добрые сны вместе с непролитыми слезами из-под век спящих — это не приносит им пользы, но и вреда тоже. Ты не задумываешься над всем этим, просто летишь, просто пьешь, просто играешь с ветром, потому что ты сам лишь ветер, родившийся в теле золотой птицы. Если ты перестанешь махать крыльями — ты умрешь, но ты не страшишься ни смерти, ни падения, потому что ветра подхватывают тебя нежно и ласково, и нет ничего более сладкого, чем полет. Даже сны, и мечты, и надежды, которые ты собираешь и пьешь вместе со слезами из-под закрытых век не настолько вкусны, но полет нельзя съесть, а мечты и надежды — можно. Однажды ты садишься на каменный уступ и прячешь голову под крыло — и когда ты просыпаешься, ты видишь и чувствуешь куда больше, чем раньше. Ветер теперь для тебя не только родитель и друг, но и что-то большее. Взмах твоих крыльев всегда рождал бури, но теперь тебе даже не нужно двигаться, чтобы поднялся шторм. У тебя появился Глаз Бога, но ты не ведаешь ни зла, ни страданий, ни ненависти — и принимаешь его как данность. Ты летишь над океаном, и каждый взмах твоих крыльев вздымает гигантские волны, но тебе это не кажется чем-то страшным — ты не знаешь ни смерти, ни страха, просто играешь с соленой водой и ласковым теплым ветром. Ты еще не знаешь, что это — твой последний настоящий полет. Ветер нельзя поймать, но ты, хоть и соткан из ветра, все же птица. Ты видишь бога так близко впервые за всю свою жизнь, и ты подлетаешь к нему, потому что любопытен и еще не знаешь ни зла, ни страха. Бог протягивает к тебе руку, и ты садишься на нее, потому что немного устал. И бог накрывает тебя второй рукой. Ты узнаешь и зло, и страх, и страдания. Крик гнева — первое что ты слышишь, и этот звук раздирает тебя на части точно камни, попавшие в вихрь. Чужие руки выдергивают твои перья, и ты кричишь, сам удивляясь тому, как звучит теперь твой голос. — У тебя есть Глаз Бога, а значит ты выбран для службы мне, — говорит тебе бог, и ты уже знаешь страх, но еще не знаешь лжи, и потому веришь. Ты смотришь на свои крылья — и не находишь концов маховых перьев. Ты не можешь взлететь, и бог смеется, глядя на твои попытки. Ты выкусываешь эти перья раз за разом, и ветер тут же выращивает их заново. Бог смотрит на это — и перестает смеяться. Ты не можешь улететь, потому что сидишь на цепи, и он снова и снова ловит тебя, снова и снова подрезает крылья, не заботясь ни об аккуратности, ни о возможной боли. Ты кусаешься, бьешься пока хватает сил, — а сил у тебя много, — но у бога сил больше. Он замахивается еще раз — и надрезает не там и не так, как прежде. Твое крыло обмякает, ты не можешь его поднять — и это так удивляет, что ты перестаешь бороться. Твое левое крыло подрезано как нужно. Оно болит и в нем не хватает перьев, но перья твои сотканы из ветра и света. Они легко отрастают. Твое правое крыло болит и тянет, и ты еще не знаешь, не понимаешь, что в нем надрезаны жилы и перебиты кости. Ветер не может такое вылечить. Ничто не сможет. Ты не можешь летать и не можешь улететь, и бог раз за разом ломает тебя, как сломал крыло. Ты в плену камня, и ветер не касается твоих перьев, не поет тебе песен, не ласкает нежную шею... Однажды ты перестаешь верить, что такое вообще когда-то было. — Посмотри на свои когти, — говорит тебе бог, и ты подчиняешься. — Они созданы для убийства. Ты знаешь боль, знаешь страх, но не знаешь о лжи — и поэтому продолжаешь верить. Он натаскивает тебя как гончую — сначала на мертвых, затем на живых. Ты больше не можешь летать, но ветер все еще держит тебя, и ты сам — все еще ветер. Ты пикируешь вниз со скал, убивая одним ударом заточенных когтей. Ты вцепляешься во врагов в воздухе и разбиваешь о камни. Ты взрезаешь их плоть, резко меняя потоки ветра. Взмах твоих крыльев больше не рождает бурь и не поднимает гигантские волны, но ты все еще можешь направлять ими ветер — и можешь падать, на доли секунд представляя, что все же летишь. У тебя есть Глаз Бога — и это причина, по которой ты обречен на убийство и на служение. Ты убиваешь по приказу бога, и он хвалит тебя, чешет против роста перьев. Это неприятно, это мало похоже на ласку, но другой ты не знаешь — не помнишь, — зато ты знаешь страх, и знаешь как легко удовлетворение сменяется гневом. Ты просто терпишь, и однажды бог говорит тебе: — Я хочу, чтобы ты пожирал все мечты и надежды тех, кого убиваешь. Ты не хочешь — ты почти не помнишь вкус легких снов, робких мечт и светлых надежд, которые пил вместе со слезами спящих. Ты говоришь об этом богу — он смеется, и от смеха его содрогаются стены. — Если тебе так нужны слезы — тогда выклевывай глаза. Это не то, чего бы тебе хотелось, но ты разучился — отучен — чего-то по-настоящему желать и с чем-то спорить. Он бог, а ты всего лишь ветряная птица, чьи золотые перья давно поблекли и теперь отливают грязной зеленью. Слово бога — закон, который ты не смеешь нарушить. Ты снова падаешь со скалы камнем на смертного — это жертва, которую хочет бог. Твои когти пробивают чужие ребра, раздирают легкие, но смертный еще жив. Из глаз его текут слезы, и ты склоняешься над его лицом. Чужие веки слишком маленькие, чтобы ты мог пить как привычно, и потому ты клюешь его в глаз. Кровь хлещет в твой рот, и она горчит, но в ней нет ни снов, ни надежд, ни мечтаний. Клюв входит глубже — пробивает кость, добирается до мозга — и ты наконец чувствуешь нужный вкус. На твоем языке горчат кровь и мозг, его колят осколки кости, но тебе все равно. Ты снова чувствуешь вкус чужих мыслей: они горьки, полны страха, и боли, и ненависти, в них нет ни добра, ни света, ни надежд на будущее, но тебе уже все равно. Ты не помнишь свободы, о которой тебе пел ветер, и не помнишь ни легкости, ни добра. Теперь ты знаешь только страдания и предсмертные крики. Твой бог кричит, и крик его впервые на твоей памяти полон не гнева и превосходства, но боли и страха. Ты сидишь на каменном уступе, и под тобой твой бог, пронзенный каменными копьями. Его крик так похож на твой крик по ночам, что это кажется тебе до забавного странным. Ты наклоняешь голову на бок — на правый, к крылу, почти всегда поджатому теперь, — и смотришь, а рот твой наполняется голодной слюной. Ты слишком привык есть мысли умирающих вместе с их глазами и мозгом. Твой бог умирает. Он воет от боли и жестами приказывает броситься на врага камнем, вцепиться ему в глаза, выломать когтями ребра, пробить череп клювом... Ты не двигаешься с места. — Я не могу летать, — шипишь ты, не скрывая ненависти, — И нет такой скалы, с которой я смогу напасть удачно. Ты смеешься, и смех твой теперь не отличим от хриплого клекота — твой бог судорожно тянет к тебе свою руку, но ты легко уворачиваешься. Больше он не пытается тебя схватить — ты вообще ему больше не интересен. Другой бог напротив наконец тебя замечает, но ты не чувствуешь в нем угрозы. Он смотрит на тебя — в тебя, — и ты вдруг понимаешь, что можешь выдержать этот взгляд, не пригибаясь к земле. Ты не видел этого бога прежде, но тебе кажется, что ты знаешь его, и глаза его, и его взгляд. Ты еще не понимаешь, что это значит, но когда узнаешь — узнаешь и обо лжи, и о том, что не был связан со своим хозяином никакими узами, кроме уз насилия и обмана. Ты чистишь сломанное крыло, кося на богов левым глазом, и твои давно не золотые перья летят по ветру, пока не растворяются в нем черно-зеленой дымкой. Другой бог пронзает твоего каменными копьями, и глаза его сияют хищным солнечным золотом так ярко, что на них почти больно смотреть. Ты знаешь боль и знаешь страх, но страха сейчас почти не чувствуешь. — Ли, — рычит твой бог, и на губах его пузырится золотая кровь, — Как ты посмел на меня напасть? Чужой бог щурится, и ты чувствуешь как под тобой дрожит камень, но лететь ты не можешь — не хочешь, — и потому остаешься на месте. — Для тебя я Моракс. Ты нарушил контракт и должен познать Гнев Камня. Каждое его слово — каменное копье, ломающее ребра и пронзающее легкие. Тебе нравится звук этих слов и нравится их сила. Тебе нравится сила имени “Моракс” и нравится то, как дрожит от него земля. Тебе нравятся кровавые слезы умирающего бога — и ты делаешь то, что умеешь лучше всего. Ты пикируешь со скалы.