Начало

Begegnung Am Weg der Fremde - wir sehn uns an Und unsre müden Augen fragen: Was hast du mit deinem Leben getan? Sei still! sei still! Laß alle Klagen!   Es wird schon kühler um uns her, Die Wolken zerfließen in den Weiten. Mich deucht, wir fragen nicht lange mehr, Und niemand wird uns zur Nacht geleiten. Я приехал в Киев весной. Московская весна была худосочна, промозгла, слякотна. Киевская весна - полнокровна, тепла, ласкова. Она радушно обняла меня ароматами цветущих сиреней, огромная южная луна провожала нас в пешей прогулке по спящему городу. В его квартире главенствовали книги. Они лежали в шкафах, на шкафах, на столах, на полу высились шаткие колонны из книг. В огромные окна настойчиво бились тугие свечи каштана. Мы разговаривали, пили, и снова разговаривали. Я курил одну за одной, он хозяйничал, ставил чайник, забывал про него, ставил снова, пар бурно выкипающей воды смешивался с сизыми полосами сигаретного дыма, выгнав нас под утро из уюта кухни в предрассветные сумерки гостиной-библиотеки. Феноменально эрудированный, с умом острым и живым, на темы, которые интересовали нас обоих, мог говорить часами, увлекаясь, мешая русские слова и украинские, лишь время от времени заглядывал мне в лицо, изумленно вскидывал светлые брови, радостно убеждаясь, что я понимаю его. Я чувствовал себя псом, я кивал, курил, и любовался им. Я тугодум, мне надо обдумывать то, что хочу сказать, а он фонтанировал именами, цитатами, мне едва удавалось уследить за полетом его мысли, я лишь впитывал и запоминал, чтобы позже обдумать, понять во всей полноте его аллюзии, распробовать и восхититься. Я был молод, он – еще моложе, и я никогда не встречал таких, как он. Он рисовался и осторожничал передо мной, стараясь произвести впечатление, не понимал, что я уже давно вознес его на пьедестал, который ничто не может поколебать. Это был год Майдана. Еще не случившееся уже витало в воздухе. Мы не говорили об этом, я останавливал его, когда он забывался. Я вырос на войне, на войне чужих мне людей. Для меня война была грязной чужой нищенкой укравшей мое детство. Он, обласканный родителями ребенок из хорошей семьи, видел сражения лишь на экране и ориентировался в вопросе опираясь на Шмитта, Эволла, Клаузевича и Ницще, зеленеющих корешками с книжных полок. Я был уверен, что никогда в жизни не захочу видеть оружие и военных, я отворачивался от его камуфляжа, он считал, что только революция, только вооруженное сопротивление сделает его страну такой, какой ей следует быть, что его место на баррикадах, что самое страшное для него, как для мужчины – остаться в стороне зарождающегося движения, его опьяняли мечтания о розах ран, он был готов умереть за идею, он жаждал опасности, романтики боя, упоительного торжества победы. Я знал, тогда я уже знал, что не смогу его отговорить, что я не тот человек, который сможет полностью перевернуть его воспаленный, но сложившийся, строгий и цельный внутренний мир. Все что я мог, это просить его замолчать, когда разговор переходил на эти рельсы. Я обрывал его, и закуривал. Он смущенно отводил глаза и менял тему. Он стыдился моих слов. Ему было за меня стыдно. За мою трусость, за мой надлом. За то, что он считал слабостью. Его скулы покрывались краской стыда, когда через две недели я просил, умолял его поехать со мной. Ему было за меня стыдно, мне было за него страшно. Мне было страшно за весь мир, который спалит в горниле войны нечто чудесное и редкое, и, не заметив даже этого, обеднеет навсегда. Худощавый, острый, с горящими глазами он читал Тракля, изломанный силуэт его чернел на фоне окна, за которым просыпался Киев и новый день. В распахнутые настежь обшарпанные рамы нахально лезли лапы каштана. Подойдя сзади, я обнял его. Он прочел один и тот же стих – на русском, на немецком, и, в собственном переводе, на украинском. Затих хрипловатый голос, отзвучало последнее признание извращенной страсти мертвого немца, он жадно вдохнул весенний воздух. Я отнес его на кровать и присвоил. Он выдержал меня без подготовки и с легкостью. Позже я узнал, что один из его многочисленных любовников фамильярно называл его «мой станочек» за эту непоколебимость в партере. «»Возбуждался он тоже быстро, и не было для меня удовольствия острее, чем отбив его от компании, впечатать лицом в стену, просунуть руку между худощавых бедер, накрыв скромный холмик паха ладонью, прошептать в его алеющее аккуратное ушко несколько грязных ругательств, до которых этот воинствующий интеллигент оказался большим охотником, и наблюдать, как он шипя и чертыхаясь, кончает. Обычно, после такого он повязывал на пояс куртку или свитер, стараясь скрыть следы, и требовал никогда так больше не делать, прекрасно зная, что в этом я его не послушаюсь, а он не сдержится еще не раз. Мы не говорили о чувствах, мы не говорили о нас, мы узнавали друг друга из слов и жестов обращенных к другим людям. Между нами были лишь жаркие соития и отчаянные споры о вещах не интересных другим людям. Когда мы переходили на крик, обсуждая и не обращая внимания на то, что мы в общественном месте, кто-нибудь (и я чувствовал обостренным чутьем не единственного любовника, что этот «кто-нибудь» не просто так рядом с ним) в шутку говорил нам: «только не подеритесь», а я был готов целовать эти горящие глаза, признаваться в безумной влюбленности, и если бы он только разрешил, я бы сделал это тут же, при всех, но он лишь печально улыбался, мы дружески обнимались, или пожимали друг другу руки, и я говорил себе, что позже, когда мы будем одни… Но мы никогда не были одни, с нами всегда были его демоны, его немцы, его идеи и его одержимость, разделяя нас надежнее, чем общественное мнение или его другие мужчины. И я молчал, но мы оба знали, о чем я молчу. Все же, в одну из ночей, что принадлежали только нам двоим, я осмелился подойти слишком близко к той черте, которую он запретил мне пересекать, и уже он просил меня замолчать, и, когда я покорно умолк, не высказав ничего такого, что он бы не слышал от других мужчин и женщин, он, улыбнувшись все той же печальной улыбкой, поцеловал мои сжатые губы и вежливо поблагодарил. Только когда он затих, уткнувшись горячим лбом мне в бок, я смог произнести эти запретные слова. На русском, на немецком, на украинском. Я повторял, повторял, я не мог остановиться, шепча их тихо, но истово, как заговор, как мантру, как молитву. Я заснул с признанием на губах. Спал ли он? Я не знаю. Я надеюсь, что да. Надеюсь, что да. Когда я уезжал, он провожал меня. Не выдержав его презрительного взгляда в ответ на мои мольбы, я запер дверь в купе и целовал его в последний раз, словно в первый. Я не мог насытиться им, и не мог оторваться. Никогда раньше банальные словосочетания из книг не обретали для меня такой болезненной жизненной силы. Когда в дверь заколотили, он отстранился первым, чертыхнулся, перевязал на пояс ветровку, открыл дверь и закончил все. Вскоре начались беспорядки. Он отвечал мне все реже. Он полностью перешел на украинский язык. Через полгода поменял фото в профиле – баррикады, воодушевленные мальчики и девочки с полускрытыми лицами на заднем плане, и он с безжалостно реальным автоматом, уверенно сжатым тонкими пальцами со сбитыми костяшками, сидит прислонившись к кому-то не в кадре. Глаза его горят. Он счастлив. Чрез неделю он удалил страницу. Телефон давно не отвечал. Через год его родителям надоело отвечать на вопросы незнакомых мужчин (о, нас было много) разыскивавших их единственного сына, о судьбе которого они сами хотели и боялись узнать хоть что. О том, где и как он погиб, я узнал случайно и из третьих рук. «Запомни синюю птицу тропы его дикой, блаженного пенья его молитвенной жизни!»