дивный дивный дивный новый мир

Мне было двадцать семь с небольшим, когда я понял, что ненавижу свою жизнь. Всю, всю свою жизнь ненавижу, до последней капли, и ненависть моя оказалась столь огромна, что я не смог больше ни оставаться в жалкой своей квартире – пустой до звона, забитой дорогущей мебелью, лишённой и намёка на уют, ни мириться с мыслью, что опять придётся встать и идти на осточертевшую работу, не приносящую ничего, кроме денег, на которые, как всем известно, счастья не купишь. Ничерта нужного, по-настоящему ценного не купишь на деньги, ничего, что поможет не задохнуться в бессильной злобе, когда навалившаяся вдруг реальность вспарывает лоб сокрушительной болью. Мне было двадцать семь с небольшим, когда я понял, что ненавижу свою жизнь, всю, до капли. Была суббота, пятое июня 2010 года, когда я отдал своему юристу распоряжение продать квартиру по любой цене и просто переслать мне выручку, сказал своей девушке, что отныне она – бывшая, снял все доступные средства со всех счетов, сел в машину и поехал, не сообщив об увольнении начальнику, не уведомив родителей и друзей. Просто поехал. Куда глаза глядят, как можно дальше от осточертевшего города, заржавевших связей, штампованного и кем-то другим для меня придуманного будущего, ежедневного монотонного одного и того же, одного и того же, одного и того же, неумолимо выгибающего линию пульса в ровную непрерывную линию. Всё, что делала со мной жизнь, которую я оставил – убивала. Медленно. Неизбежно. Пресно. До сих пор – хотя произошло уже куда больше важного, чем вместила бы в себя и Библия – содрогаюсь от мысли, что мог бы так никогда и не решиться. Впрочем, останься я в своём каменном болоте – за всю жизнь не набралось бы жалких событий даже на скромную газетную заметку: ничего, ничего, ничего, кроме родился-без любви женился-на пенсию вышел-помер. Вся жизнь уместилась бы в коротенький дефис между датами рождения и смерти. Моя машина давала мне всё, что – как я осознал, только выехав на первую незнакомую трассу, - было нужно для настоящей жизни. По расчётам, денег должно было хватить на прилично долгое первое время, а загадывать далеко мне не хотелось. В конце концов, у меня всегда были сильные руки, крепкая спина и не самая дурная голова на плечах. Я ехал по незнакомой трассе на пределе допустимой скорости, и как только что ворвавшийся в жизнь новорождённый, захлёбываясь, рыдал: от навалившейся свободы, от опьяняющего ветра, врывающегося через опущенное стекло, от осознания, что теперь – и навсегда – я никому не нужен, никому ничего не должен. Меня более не тянули вниз корни, не тяготила собственность, навязанные правила жизни. Тяжёлое московское небо, скучные связи и бесполезные обязанности. Я понял тогда, что счастье моё лишь в одном – в дороге. Ничего, ничего, кроме дороги под колёсами автомобиля, не имело значения. Я спал в дешёвых придорожных мотелях, когда уставал от заднего сиденья своего авто, ел на заправках и в маленьких кафе городков, попадающихся у меня на пути. День за днём, неделя за неделей длилось моё первое, по-настоящему первое лето настоящей жизни. Поля сменялись деревнями и городами, горами, озёрами и реками, и Земля представала передо мной в новом, абсолютно непостижимом, первозданном свете. Я много читал, оставляя книги на заправках и гостиничных постелях, покупал новые – без разбора, не выбирая авторов и жанров. Слушал музыку, не запоминая текстов. Подолгу смотрел на звёзды, лёжа в высокой, постепенно желтеющей траве. Наслаждался миром, и новым собой в этом мире. Август багровел, наливался яблоками и рожью, густел ночным небом, постепенно становящимся всё более низким и тяжёлым, катился к осени. Я дал себе небольшую слабину – купил дорогущую стильную куртку, тёплую и надёжную, пару непромокаемых ботинок, толстые перчатки и горнолыжные штаны. Я планировал ехать на север – Бог его знает, почему. Мой загранпаспорт позволял мне передвигаться по миру ближайшие три года – единственная ценность, оставшаяся от моей прошлой тусклой жизни. Я планировал отправиться на север к концу сентября. Я был восхитительно один, но впервые в жизни я не чувствовал ни тревог, ни одиночества. Пятница, двадцать седьмое августа, без малого семь вечера. Закат разливался по линии горизонта всполохами, ласточки носились низко над землёй – к ночи быть дождю. Я планировал припарковать машину где-нибудь под деревом и свернуться на заднем сиденье автомобиля. Помимо всех новых качеств моей жизни, я ужасно сильно полюбил спать в дождь, когда тугие капли барабанят по ненадёжной с виду крыше. Когда стихия бушует вокруг, я чувствовал себя в куда большей безопасности, чем в квартире, напичканной страховками и крепкими балками. Пятница, двадцать седьмое августа первого года моей жизни, ласточки чертили острыми крыльями багровое небо. Я не разговаривал ни с кем сверх минимума для заказа номера или еды, почти три месяца. Он стоял на обочине трассы, ведущей из ниоткуда в никуда, за спиной его болтался не обременённый обилием вещей рюкзак. Он стоял на обочине, вытянув руку и прижмурившись от солнца. Я никогда не брал попутчиков, а он, кажется, особо и не надеялся на то, что я остановлюсь - понятия не имею, с чего взял это. Но его длинная рука, как остов крыла, плавно качала кистью, взметённая в густой закатный воздух, и я, как заворожённый, нажал на тормоз. Он, кажется, был этому порядком удивлён. Впервые в моей новой жизни хлопнула пассажирская дверца, и мой маленький мир свободы заполнился кем-то, кроме меня самого. - Куда едешь? Его голос был весёлым и звонким, с едва заметной юношеской хрипотцой. Он пах табаком и переспелыми яблоками, его рюкзак, как и потёртые кроссовки, золотились полупрозрачным налётом дорожной пыли. Я не решался посмотреть ему в лицо. - Прямо, - ответил я единственное, что считал правдой. - Отлично. Мне подходит. Не медля больше ни секунды, я плавно вдавил в пол педаль газа, и дальше мы поехали уже вдвоём. И вот теперь моя жизнь изменилась снова. Точнее – по-настоящему изменилась только теперь. Антон болтал без умолку – обо всём и сразу, перебивая сам себя, обо всём на свете, и ни о чём в сущности, и очень, очень много смеялся. На его личной карте было чуть меньше городов, чем на моей, зато она была старше на семь месяцев. Я всё ждал, когда же я устану от его непрекращающейся трескотни, всё думал: вот сейчас, сейчас – точно. И всё не уставал. Он спал сидя, уперев босые ступни в лобовое стекло, и огромные сочные капли барабанили по крыше моего автомобиля с такой силой, словно сама стихия хотела пробраться в нашу сонную тишину, разбить её, заполнить собой. Я спал на заднем, подложив под голову свёрнутый спальный мешок, и мне снилось море. Я и не знал, что могу столь беспечно уснуть рядом с едва знакомым человеком, но я спал. Антон завтракал сигаретами, обедал ими же, он вообще постоянно курил, и весь его рюкзак, кажется, был забит чуть помятыми с уголков разномастными пачками. Но дым меня не раздражал. Пока ещё теплый августовский ветер трепал его волосы цвета переспелой ржи, а смешной длинный нос то и дело морщился, то от дыма, то от этого ветра, но, чаще всего – от смеха. Нескладный, длинный, тощий – Антон с трудом помещался в моём просторном авто, но никогда не обращал на это никакого внимания – его ежечасно, ежеминутно, ежесекундно занимали куда более важные вещи, сути которых я всё никак не мог постичь. Иногда я отчаянно хотел, чтобы он меня оставил. Просто потому, что я начинал – постепенно, издалека, шаг за шагом, - бояться, что однажды он это сделает. Мы ехали и ехали, автомобиль наматывал на колёса едва зародившийся сентябрь, и что-то неуловимо тревожное разливалось в воздухе, пока ещё не остывшем. Антон не задавал вопросов касательно нашего маршрута, словно всецело мне доверялся, и это пугало меня, если честно. Иногда он начинал ворчать из-за ноющей спины, и тогда, под вечер, я останавливался у придорожной гостиницы – простой и не вызывающей доверия. Но Антон растягивался на жёсткой кровати, покрытой отсыревшими простынями, едва в ней помещаясь, и блаженно стонал, и я переставал задаваться вопросами. Сентябрь докатился до середины. Скоро моя дорога должна повернуть на север. Антон лежал на очередной гостиничной кровати, смотрел в потолок и громко чавкал дешёвыми чипсами – его любимой едой, если это можно так назвать. Мне не спалось, и я смотрел в запылённое окно, выходящее на трассу. - Арс. - М? - Куда мы едем? Куда ты едешь? - На север. Не знаю, куда именно, у меня даже карты нет. Но на север – это точно, всю жизнь о нём мечтал. Прокачу по Якутии, Чукотке, а потом куда-нибудь из страны. Антон на это ничего не ответил, но я почувствовал вдруг ставшим чутким сердцем, что он очень расстроился. Антон вообще был максимально открытым в эмоциях, искренним во всей многогранности своих чувств – даже не пытался их скрыть, но и не пытался в них считаться с окружающим миром. Избалованный жизнью ребёнок, так и не сумевший вырасти, привыкший, что жизнь – весёлая игра, в которой он обязательно победит. Почему? Потому что занудные взрослые всегда поддаются детям. Тогда я задумался, а взрослый ли я? И не нашёл очевидно понятного ответа. - А ты? – спросил я, потому что он перестал хрустеть чипсами и задышал как-то слишком тихо. - Я ненавижу холод. Я хочу на море. Настоящее огромное море, тёплое и яркое, как с картинки. Никогда его не видел, но очень хочу посмотреть. И что-то во мне в тот момент оборвалось. Тоненько, остро-больно, в самом центре груди. Сначала мне подумалось, что так лопнула моя мечта, сменившись обречённой тоской. Но Антон молчал теперь иначе – мечтательно и легко, и понял нечто, что напугало меня сильнее, чем могло выдержать моё сознание. Я понял нечто, что не оказался готов принять так сразу. - Но… - Начал было Антон, но я перебил его каким-то напряжённо звенящим голосом, бодрым до тошноты: - Нам нужно купить карту. Понятия не имею, как добраться до моря. И если ты хочешь, как с картинки, то нужны визы. - У меня есть. Моя последняя надежда лопнула, растворилась в пропахшей сыростью, чипсами и табаком темноте. Но я не стал её оплакивать: снег не растает и за тысячу лет – успею ещё. - Арс. - М? - Спасибо. После этого мы не разговаривали, но оба не спали до самого сизого, пронизанного первыми нотками прохлады, рассвета. Антон молча курил, пока я принимал душ, потом умывался сам, и я гадал, выпускает ли он сигарету из губ хотя бы на это время. Наверное, нет. А потом мы сели в машину, и поехали. Перед тем, как нажать на газ, я дал себе право закрыть глаза на несколько секунд и медленно вдохнуть, медленно выдохнуть. Мы поехали к морю. Я сидел за рулём, разглядывая линию горизонта, Антон валялся на заднем сиденье, и его босые ступни лежали на подголовнике переднего пассажирского. Он выполнял какую-то непостижимую для меня работу на стареньком ноутбуке, крышка которого была сплошь усеяна разномастными аляповатыми наклейками, кажется, в несколько слоёв. Он жевал самые дешёвые конфеты, шуршал фантиками, и я наслаждался редкой в последнее время тишиной. Мерно шипело радио, пытающееся поймать хоть одну волну в той глуши, которую мы проглатывали, километр за километром. Потом за рулём сидел Антон, а я пытался читать, но от его болтовни было слишком сложно сосредоточиться: строчки скакали перед глазами, буквы мешались в кашу, дрались пробелами и точками. Я отложил бесполезное это занятие и стал слушать, хотя Антон никогда особо не нуждался во внимательном слушателе. Он говорил про море. В основном – только про море: строил планы и ожидания, гадал, щиплет ли оно глаза, остаётся ли соль на подсыхающей коже, можно ли голыми руками поймать морского ежа, чтобы рассмотреть. Мне стало смешно. - Нет, Антош. Это – максимально дурная идея. Морской ёж – далеко не самое безопасное животное, и если ты не хочешь загреметь в больницу с воспалением, а то и вовсе помереть, то морских жителей стоит оставить в покое. Антон смеялся почти от любой моей фразы, но никогда не насмехался, не осуждал. Просто нрав у него был слишком лёгким и смешливым, чтобы серьёзно относиться к чему-либо. Но он всегда ко мне прислушивался, - я знал это так же, как знал свою новую тайну, большим взрывом зародившуюся во мне в ту ночь, когда снег в моих целях сменился пляжным песком. - Слушаюсь и повинуюсь, мой генерал! Все ежи останутся в неприкосновенности. Он умудрялся как-то так особенно произносить моё имя, что сердце во мне млело и пропускало один-два удара. Потом я снова был у руля, и Антон, устроив ноги на приборной панели, разворачивал на острых коленях огромную и уже чуть потрёпанную карту, красным фломастером отмечая ближайший небольшой фрагмент маршрута. По краям карты он рисовал, как маленький, зверей, солнышки и деревья. Рисунки выходили неказистыми и торопливыми, а я всё думал, что эту карту сохраню в бардачке своей машины на всю жизнь. - Нам нужно будет свернуть с трассы через двадцать километров, - командовал мой штурман, и я покорно кивал, соглашаясь со всем и сразу, без разбора. – К вечеру доедем до городка. Давай сегодня на кроватях поспим? Мы ехали и ехали, я уже запутался в маршруте, потому что из Антона штурман получался так себе, и он то и дело смотрел на карту чуть ли не вверх ногами и скверно справлялся с масштабом. В октябре мой верный друг, кажется, устал и принялся барахлить. Перспектива застрять на безымянной трассе меня порядком напрягла, но Антон просто велел мне не кипешить, и долго возился под капотом, сочно матерясь. Я даже немного ревновал тогда – прежде моя машина слушалась только меня и принимала только меня. Но не принять Антона казалось задачей невыполнимой, и я отбросил неприятные чувства. Я очень хотел, чтобы Антон передумал и решил сменить попутчика. Мне физически было тяжело от мысли, что однажды он это сделает. Пейзажи за окнами реанимированного авто сменяли друг друга, мы встречали рассветы и закаты, сидя на капоте, и, иногда, повинуясь его непосредственному авантюризму, заезжали прямо в поле, чтобы забраться на крышу, и смотреть на звёзды, сидя спиной к спине. Моя жизнь представлялась мне сказкой, и я бережно хранил свою тайну. А потом стало холодать, хоть мы и ехали на юг, всё дальше и дальше на юг, словно пытались убежать от зимы. Антон достал из кажущегося бездонным рюкзака застиранную толстовку и неказистые тёплые носки – теперь босым он не оставался. Глядя на огромные его ступни, обтянутые шерстяной вязкой, мне самому хотелось туда, где тепло. Антон сидел за рулём, курил, и врывающийся в чуть приоткрытое окно ветер трепал его всё сильнее вьющиеся волосы цвета переспелой ржи. Нам троим – мне, Антону и табачному дыму – было тесновато в салоне автомобиля, но я не находил в себе сил попросить его курить поменьше. Всё равно бы не перестал: вся весёлая игра длиной в жизнь подчиняется только его правилам. Быть может, даже я – лишь маленькая пластиковая фигурка на огромном игровом поле. Антон сидел за рулём, курил и непривычно молчал, подмурлыкивая звучащей по радио песенке, а я смотрел на его мультяшный профиль, не отрываясь, и всё пытался осознать, в какой именно момент я в него так оглушительно влюбился. Он разбил мерную тишину своим тихим «Арс?», к которому я никак не мог привыкнуть. - М? - Тебе понравится море. - Откуда тебе знать, если ты никогда его не видел сам? - Просто знаю. Знаю, и всё тут. «Мне понравится море лишь потому, что я буду смотреть на него твоими глазами», - подумалось мне тогда, и вся защита, все обереги сошли с моей тайны, обнажив её в полной красе. - Хорошо, - согласился я вслух. – Наверное, ты прав. - Прав, конечно! – как всегда, говоря о море, Антон вспыхнул, сияя почти непереносимым, оглушительным своим внутренним светом. – Это же море, Арс, ну ты чего! Огромное, синее, бесконечное! В нём столько тайн, ты же знаешь, что оно почти не изучено. И хорошо – некоторые вещи должны оставаться непостижимыми. Наверное, в тот момент, когда я увидел его, голосующим где-то на окраине географии, и, почему-то, впустил в свою жизнь. - Немного похоже на философскую мысль. Антон, конечно же, рассмеялся, наморщив длинный нос. Он всегда смеялся моим словам. Мы были вместе без малого полгода. Без малого полгода я любил его, - молча, пугающе преданно, неотступно, и ни на что не надеялся. - Ты сможешь завтра вести до ночёвки? - Конечно. - Отлично. Значит, я сегодня выпью. Душа требует, не пил уже чёрт знает, сколько. – А потом зачем-то повернулся ко мне, и глаза его были зелены, как молодая трава: - Можно? Рядом с ним я тоже много смеялся, так много, как никогда в жизни. - Конечно, можно. Хотя, я тоже был бы не против немного выпить. - Ну… Мы можем снять номер на два дня. Куда нам торопиться? В понимании Антона «немного» равнялось моему «до тошноты». Пил он так же, как делал всё остальное – легко, наивно, бездумно и без сомнений. Номер нам достался с одной большой кроватью, и, хоть это случилось не в первый раз, горя обнажённой своей тайной, в этот раз я засмущался. Антон лежал на сбитом одеяле, оперевшись спиной о подушки – в одной руке бутылка крепкого вина, в другой – неизменная сигарета. Дым вился под потолком полупрозрачными клубами. - Как дела? –неожиданно спросил он, заглянув мне в лицо – я успел отвести взгляд только в последний момент. - Хорошо, - абсолютно искренне ответил я, принимая из его руки бутылку и делая хороший глоток. – Очень хорошо, Антош. - Не грустишь, что я отобрал у тебя снег? Голос его был лёгким и чуть скрипучим, в глазах плясали смешинки, но вопрос был серьёзным – потихоньку я учился разгадывать и понимать сложную, слишком запутанную структуру его проявлений. Лукавить рядом с ним я просто не мог. - Грущу, конечно. Это было моей мечтой. Но я решил, что снег не растает, пока я живу, так что успею ещё. - Прости? - Уже простил. Мы говорили о всякой ерунде, час за часом: я делился прочитанными книгами, он – любимыми песнями, всё на уровне смыслов и переживаний. Он не просто находился рядом, он происходил, как происходит настоящее чудо. Я смотрел на него, глаза слезились от дыма, но я был счастлив. По-настоящему счастлив рядом с ним. - Антош? – тихо позвал я, когда вино было выпито и свет погашен. Если честно, я всей душой надеялся, что он уже спит. Но надеждам моим, как видно, не суждена долговечность. - М? - Знаешь, чего я хочу? - Сильно-сильно? - Нет, не «сильно-сильно». И даже не «больше всего на свете», а, кажется, единственно по-настоящему. - Чего? - Поцеловать тебя. Кажется, впервые с мига нашего знакомства, Антон оказался сбитым с толку тогда. И мне стало страшно, действительно страшно. Но отступать и отговариваться я не захотел: он есть правда, и я изо всех сил пытался быть таким же. Тишина свивалась табачными кольцами под потолком. - Арс. - Не вздумай извиняться за то, что не хочешь этого. - Оу… ого. - Ого, - согласился я, отворачиваясь к тёмному проёму окна, за которым начиналась мелкая промозглая морось. Антон молчал долго, но я больше не надеялся на то, что он уснёт, что рассмеётся моим словам, как делал это всегда. - Так сильно хочешь? – наконец, спросил он. - Головокружительно. Он сел в кровати, сложив ноги по-турецки, уставился на меня через темноту: я чувствовал это незащищённой кожей спины, не спасала ни футболка, ни одеяло. - Но… Но Арс, это же будет нечестно, если я соглашусь. Ну, если я просто, получается, сделаю тебе одолжение. Мне захотелось улыбаться его трогательной детскости. - О, нет, - сказал я тихо, - это бы не было нечестно. Я вообще не меряю своё желание такими категориями. Просто либо сбудется моё заветное, либо нет. И я знаю, что нет. Быть может, после этого разговора, он всё же оставит меня в одиночестве: новом, огромном, беспощадном. - У тебя… чувства? - Я весь – чувство. Одно чувство. - Ну… Ладно, давай. Вот так просто. Всё у него так просто, так легко, как сложить домик из детских кубиков. А если не выйдет – можно с лёгким сердцем занять себя другой игрой, и не думать ни о чём, ни о чём не сожалеть. Но пусть, пусть я – лишь пластиковая фигурка игрока на его расчерченным спутанными линиями поле – наплевать. Мне правда было наплевать на это. Мне казалось, что из-под лопаток у меня вырываются крылья – такие огромные, что, раскинь я их – закрыли бы полнеба. Я не стал тогда задавать вопросов, отговариваться, терять время – я целовал его прокуренные пьяные губы, так нежно, что самому делалось не по себе. Я целовал его, слизывал с пропитанного вином языка своё заветное счастье, млел, терялся во времени. После – не смел открыть глаза, дышать не смел. - Вау, - только и выдохнуло непостижимое моё заветное. – Я ещё никогда не целовался с парнем. «Я ещё никогда не целовался с тем, кого люблю», - не сказал я в ответ. Антон спал долго, на утро был беспечен и слегка маялся похмельем, пил вино, разведённое водой, вперемешку с растворимым кофе, и я до слёз был ему благодарен за неразговор о случившемся. Этот поцелуй ничего не изменил: мы говорили о всяком, спали днём, опять говорили, опять спали ночью. Я старался скрывать маяту, Антон же, как ему и положено, просто был собой. Потом мы продолжили свой путь, иногда меняясь местами, слушали радио. Пару раз Антон, развалившись на заднем сиденье, слишком для него тесном, читал мне вслух, пересыпая каждое прочитанное предложение комментариями и вопросами: я так и не смог найти давно потерянную нить сюжета. Начались долгие пробки на границах, Антон вовсе не управлялся с заполнением документов, и я помогал ему, как несмышлёному младшему брату. Вокруг становилось теплей, и толстовка, на пару с тёплыми носками, отправилась в багажник – к моей так и не пригодившейся тёплой экипировке. Антон говорил, курил, ел чипсы, изредка делал свою работу на ноутбуке, если не забывал зарядить его в очередном мотеле, если нам приходилось говорить с кем-то – не отходил от меня ни на шаг, обнажив полное незнание какого-либо иностранного языка. Я любил его всё сильнее. Мне было трудно. Очень, очень трудно. Если бы не тот поцелуй – уворованный, не задуманный нашей общей судьбой – мне было бы легче. Жалел ли я? Как ни о чём другом. Антон же вовсе не собирался меня жалеть: прикасался, как раньше, без стеснения переодевался у меня на глазах, цвёл, сиял, пылал, смеялся моим словам. Вокруг происходила чужая, незнакомая, иноземная жара. Я вовсе перестал обращать внимания на пейзажи. Моё путешествие закончилось давным-давно, и теперь я просто вёз Антона к его мечте, окончательно заперев свою в самой глубине грудной клетки. То и дело Антон просил остановиться, выходил под палящее солнце, вертел головой, стараясь запомнить всё вокруг, улыбался наивно и восхищённо, вбирая в себя невыразимую красоту открывающегося нам мира, которая больше не имела для меня никакого значения. Мне хотелось в снег, хотелось замёрзнуть, но я лишь включал кондиционер и медленно дышал пылью незнакомых дорог. Мы ехали через Монголию, Китай и Лаос. Я потерял счёт безликим мотельным номерам. Я не видел ничего вокруг и, в глубине души, сокрушался от этого, упущенного, восхитительного. Но я не мог, не было больше во мне сил, и не было мне красоты, кроме его дурашливой улыбки, прокуренного смеха, искристых зелёных глаз, подвижных длинных рук-крыльев. - Чувствуешь? – спросил Антон однажды вечером, в сгущающейся темноте, когда я только зажёг фары. – Морем пахнет. Море уже близко. До моря было ещё далеко, но он чувствовал, всем своим естеством – весёлым, звонким, лёгким, - тянулся к нему, и я не стал спорить. - Ты у нас по морю спец. - Уже скоро, - нетерпеливо ёрзал, даже курил меньше, полный предвкушений, стоящий на пороге огромной своей, всепоглощающей мечты. Если он и был эгоистом, то лишь в счёт своей детской непосредственности. А занудным взрослым стоит просто ему уступить – таковы правила. Антон спал в оснащённом кондиционером номере, а я болел и не мог сомкнуть глаз. Любовался им, спящим, раскинувшим ноги, свесившим руку с края постели, совсем неромантично храпящим, и медленно, медленно и упорно подходил к своей черте. Мне хотелось снега не как впечатления уже, но как спасения. За час до рассвета я встал, умылся тошнотворно тёплой водой, оделся и тихо вышел из номера. Предавал ли я его? Безусловно. Запомнит ли он это предательство, свернёт ли с пути? О, нет-нет. Никогда. Такие, как он, не сворачивают. А я, быть может, смогу выжить. Были рассветные сумерки – душные, маятные, едва уловимо прохладные. Я сделал глубокий вдох, принимая окончательное своё решение, соглашаясь на пожизненное заключение в одиночестве, оставил его вещи на пороге мотеля, и сел за руль. Бак был полон. В бардачке лежала изрисованная им карта. В непостижимом далеке ждал меня мой вековечный снег. Я закрыл глаза, думая о холоде, о полярном сиянии, о фьордах, холодном чёрном море, родной речи вокруг. Я медлил и медлил, не решаясь нажать на газ, всё говорил себе «ещё один вдох, и поехали» - снова и снова. Я любил Антона так сильно, так безнадёжно, что сам себе казался жалким и уродливым. И всё медлил, никак не находя в себе сил спастись. Антон был сосредоточенно-сонным, когда садился на пассажирское сиденье, закинув рюкзак на заднее. - Ну, поехали? Хочешь, я поведу? Всё. Всегда. Идёт. По. Его. Правилам. - Да, - сказал я, не извиняясь за предательство, им разгаданное, на которое так и не смог решиться. – Я не спал совсем, голова гудит. - Принести тебе дрянного кофе? - Пожалуй. Пока он ходил за кофе, я пересел на заднее сиденье и закрыл лицо руками. Потом пил чёрную дрянь, молчал, не вслушиваясь в его лёгкую трескотню, смотрел в окно, и пытался себя не призирать за слабость. Антон увозил меня всё дальше и дальше от заветного одиночества. - .. эй, приём! Ты меня слушаешь? - Нет. - Почему ты меня не бросил? - Не смог. - Ясно. «Ясно». Одно короткое слово, четыре буквы, о которые разбивается всё. Вот и я разбился в какой уже раз, опять замолчал. - Когда ты увидишь море, тебе станет легче. Антон решил, что мы едем в Таиланд. - Плевать мне на твоё море. Это – твоя мечта. Я его обидел, безусловно. Мои слова – выплюнутые, жестокие, - для него были сродни оплеухе. Я ненавидел себя молча, он обижался на меня молча. Но мы ехали и ехали, и конца не было видно этим дорогам. - Может, однажды ты перестанешь меня любить? - Нет. - Знаешь? - Знаю. - Плохо. Мне действительно жаль, что я не могу… ничего не могу. - Знаешь, - говорил я, допив гадкий кофе, - говорят, что невзаимная любовь, какой бы сильной она ни была, - это болезнь. Вот, я болен, неизлечимо болен. И единственный в мире доктор, что может меня спасти – в полуметре. И лекарство у него есть – только руку протяни, а мне никогда не достанется. Он чувствовал себя виноватым, ему было неуютно и зябко от моих слов, но, в отличие от меня, он не собирался меня оставлять. Антон всегда был лучше меня. Лучше всех в этой вселенной. - Тебе просто нужно увидеть море. После этого мы говорили мало, вели по очереди, спали в основном в машине. Он променял чипсы на дешёвые местные фрукты, плевался на непривычный вкус табака, почти на меня не смотрел. Финал нашего путешествия обернулся каторгой для нас обоих. Дни и ночи сменяли друг друга, но потом, на исходе седьмого месяца нашего пути, я увидел его. Море было огромно и необъятно, мерно лизало спокойными волнами мягкий почти белый песок, растворялось в нём пеной, золотилось солнечными бликами, далёкими криками чаек. И мы были втроём: Антон, я и море - и больше никого в целом мире. Я смотрел на море, вдыхал солёный воздух, запах водорослей, мои босые ступни утопали в горячем песке, и никогда ещё я не был таким всесильным и крошечным, обнажённым до самого нервного сердца, таким напуганным громадой красоты, таким чистым. Море было прекрасно и изумительно, оно было больше, чем жизнь и сильнее, чем смерть. Я не мог справиться со всем этим, дышал с трудом, слушая размеренный шум волн, и в груди моей болело – так остро, так сладко. Но всё это величие, для которого человеческое смертное сердце слишком мало, было ничем – пшиком, выдохом, незаметной каплей, - в сравнение с тем, как счастливо светились его изумрудные глаза. Антон смотрел на своё море, оглушённый, обездвиженный сбывшейся мечтой, и я, кажется, смотрел его глазами, полными всепоглощающей спокойной красоты. Антон молчал, не находил в себе ни слов, ни смеха, и я думал, что всё наше путешествие, вся моя тоска и боль – стоили этого мгновения. Море смотрело на нас в ответ, изучало, словно размышляло – принять ли. Но у Антона с ним были свои отношения – тонкие и глубокие – он понял всё куда быстрее меня. Просто медленно, увязая в ласкучем песке по щиколотку, пошёл к нему, как иные святые идут к своему Богу, на ходу скидывая рюкзак, стягивая футболку и бывшие некогда синими джинсами шорты. Я знал, что между ними не может быть ничего лишнего, и солнце – искрящееся, почти белое, скрало его обнажённый силуэт до светящегося по контуру чёрного. Антон никогда не жил свою жизнь, и не любил её – он занимался с ней любовью, высокой, чистой, правильной, и сейчас я, не смаргивая слёз, смотрел, как упругая волна укрывает его с головой, через пару мгновений выталкивает на поверхность, и снова укрывает, наконец, обнимая. - Арс! Иди сюда! Ну же, не тормози, давай скорей! Раздевайся и иди сюда! Я был лишним на этом долгожданном первом свидании, я знал это, но всё же набрался дерзости ступить на мокрый песок, дать волне лизнуть мои ступни, познакомиться. Мне казалось тогда, что море меня изучает, словно прикидывает, достоин ли я находиться рядом с любимым его ребёнком. Ответа я не нашёл. Я так и не рискнул тогда войти в воду, обнажиться ещё больше, дать соли щипать в распахнутом своём сердце. Я просто сидел на мокром песке, час за часом, пока небо не стало темнеть, и наблюдал, как Антон счастлив. Но, что бы я ни говорил раньше – море забрало у меня часть тоски. Ровно столько, чтобы я смог дышать, слушать, смеяться, смешить. Антон жадно ел только что поджаренную на углях рыбёху, весь перемазался, был абсолютно счастлив, был каким-то новым и всё более невероятным. Я смотрел на него, медленно цедил коктейль, перемешивал подтаивающие льдинки в стакане, просто смотрел. Восхищался его всеобъемлющим счастьем. Мы сняли самый дешёвый домик у самой воды – минимум удобств, тростниковые перегородки вместо стен, жёсткие кровати, но нам было хорошо в этом временном пристанище, как никогда. Нам обоим. Всё свободное время, уворованное у короткого сна, Антон проводил со своим морем, просил меня войти в него тоже, но я робел и не решался. - Если ты сегодня не поплаваешь со мной, - сказал Антон на исходе седьмого нашего дня у моря, - я обижусь. И я решился. Точнее – превозмог себя. Тугая солёная вода подхватила моё обнажённое тело, брызнула солью в лицо, словно в укор. Глаза щипало, горло тоже, но и это было прекрасно. Я лежал в воде, смотрел в вечернее небо, и чутко отличал плеск волн от плеска раскинутых по ним рук-крыльев. Антон был так всепоглощающе счастлив, что я, просто наблюдая за ним, сам в этом счастье тонул, захлёбывался им, забыв о времени, дорогах, о самом себе. Мы прожили на морском берегу три недели. Постепенно Антон привык, успокоился, стал чуточку медленней. И утром двадцать второго дня я проснулся от того, что прекрасно знал то, что он ещё мне не сказал. Наше путешествие закончилось. В этом месте, в эту минуту – необратимо. - Море прекрасно, - говорил Антон, и руки его золотились от сладкого сока переспелого манго, тёплого и мягкого. – Ты же понял это? - Конечно. - А я говорил. - Как всегда – был прав. - Ну, - Антон стал неуверенным и робким, не поднимал на меня глаз, курил в постепенно раскаляющийся воздух. – Кажется, пора двигаться дальше. Хочу соскучиться, чтобы к нему вернуться. Мой голос не выходил из горла несколько долгих секунд. - Куда? Антон легко пожал плечами, улыбнулся, но не посмотрел на меня. - Не знаю. Хочу Европу посмотреть. Подкинешь меня до аэропорта? Что-то мне надоело на машине гонять. Если кто и говорит, что умирать страшно, то не верьте. Умирать – прекрасно и радостно, если во спасение. Я просто умер. Я просто умер, потому что моей пластиковой фигурке больше не было места на придуманном им игровом поле, я выполнил свою роль, помог ему добраться к своей мечте. Но, сбывшись, она тут же перестала так волновать его детское избалованное сердце, тут же выдумавшее себе новую. - Арс? - А… Да, конечно, никаких проблем. - Без обид? - Какие уж тут обиды, Антош. Тут дело другое. Потом он долго спутанно говорил, виноватый и неспокойный – что его путь дальше, что больше он не может мучить и навязываться, что ни с кем в жизни так много времени не проводил, что ему бесконечно жаль… Всё это бессмысленное дерьмо. - Ты уже купил билет? – я прервал этот поток ужасных ранящих слов. - Да. Самолёт рано утром. Пластиковых фигурок не предупреждают о планах. Мы ехали молча, и я был собой горд – не рыдал, не умолял, не обвинял в жестокости. Просто сжимал пальцами изгиб руля, и в голове моей было пусто, как не бывает пусто на Земле. Я уже, заранее, был один и был одинок. Судьба сыграла со мной красивую, но злую шутку, и я знал, что не смогу с этим бороться, как и не смогу перебороть мою любовь. Никогда. Я болен, и никогда не поправлюсь. Не оправлюсь. Я остановился на парковке и не поднял на него взгляд. Я не мог выдавить из себя и звука – все силы уходили на то, чтобы не сорваться в отчаянье. - Ну… Пока? Я лишь кивнул. - Было круто, Арс. Я очень рад, что мы познакомились. Я проклинал тот день, когда подобрал его на трассе. Антон ушёл. Он, как Бог, всегда приходил, куда и когда хочет, и уходил легко, лишь почувствовав приближение скуки, без сожалений и сомнений. Наверное, все дети убийственно жестоки в своей непосредственности. И всё же, он был лучшим, что могло со мной произойти. Потом он скрылся за стеклянными дверями огромного аэропорта, и исчез. Просто исчез, не оставив и намёка на координаты. Не оставив мне и тени надежды его найти. А я бы нашёл, пусть даже на поиски ушла бы целая жизнь. Но этого не прописано в его весёлой запутанной игре. Я списан за ненадобностью. Я не знал, какой самолёт украдёт у меня самого родного, самого важного человека, но когда серебряное пузо лениво поднялось в небо над моей машиной, мне подумалось, что это тот самый самолёт. Я сидел в своей машине, недвижим, положив руки на руль, тяжёлую пустую голову на руки, и всё ждал слёз. Но во мне было слишком пусто, внутри не было ничего – ни мыслей, ни слёз, ни надежд, ни даже боли. Я весь был любовью, теперь я весь стал – боль и нарыв. И всё потеряло смысл – дороги, свобода, счастье, сердце, моя уродливая, никчёмная, скучная любовь. Я переживал свою собственную смерть, жадно, с упоением самоубийцы, стоящего на краю, занесшего лезвие над запястьем. Я знал, что нужно будет отмереть, рано или поздно, напиться, проспаться, решить, как быть дальше. Куда ехать. Как дышать. Но пока было рано. Пока – во мне не было ничего, кроме разъедающей смертной тоски. Время сворачивалось петлёй-удавкой на моём горле, и я ждал, терпеливо ждал, что задохнусь, и не придётся отмирать, пить, быть дальше. Ничего больше не придётся. Полдень цвёл надо мной тропическим раем. Моя машина была крохотным вместилищем маленького картонного ада. Солнце ползло по тёмному от жары небу, сгущая всё более косые тени, но я не видел этого. А потом вдруг щёлкнул замок на пассажирской двери, впуская в замороженный кондиционером салон внешнюю жару, и я вскинулся. Как в замедленной съёмке – без воздуха, без звука, - я смотрел, как Антон садится на пассажирское, захлопывает дверь, трёт ладонями лицо, медленно выдыхает, откидывая голову на подголовник. В те секунды я ещё не успел почувствовать ничего. Антон сидел молча, так, словно ему непросто что-то в себе принять. Я же просто силился сделать вдох, глотнуть тугой воздух с запахом только что выкуренной сигареты. Множества сигарет. - Поехали? – наконец, выдохнул он, повернулся ко мне, и улыбнулся, наморщив смешной длинный нос. - К… куда? - Не знаю, - он нервно пожал плечами, но продолжал на меня смотреть. – Вперёд, например? - Антон. - Давай, я поведу? Ты устал. Пожалуйста, Арс, мне не просто. Мне трудно, поэтому, пожалуйста, просто пересядь назад, лады? - Антон… - вышло жалобно. - Ну что? Самолёты – не моё. И Европа – не моё. Пересядешь? Уличная жара коротко меня куснула, когда я на несколько секунд вышел наружу, чтобы покорно сесть на заднее сиденье. Истёртые шины верного авто зашуршали по асфальту, Антон прикурил измятую сигарету, вытряхнув её из пачки, убавил холод в салоне. Я смотрел на него, на его напряжённый мультяшный профиль, и улыбался, как дурак. Он глянул на меня через зеркало заднего вида. - Спи. Ты устал, а я заставил тебя понервничать. Я был не уверен, но, кажется, на его языке это означало «просто слушай меня и не перебивай», а ещё, очень искреннее «прости». - Хорошо, Антош. Я кое-как улёгся, но уже готовое замереть, но вдруг ожившее сердце, оглушительно било в виски, плескало жаром на щёки. Я не смог закрыть глаза. Антон вёз нас в одному ему известное «куда-то» и взволнованно затягивался. - Я хотел улететь, - вдруг начал он, и голос его был непослушным, чуть шершавым. – Я правда хотел улететь, Арс. И «куда-то», и от тебя. Я тебя боюсь – такие огромные у тебя чувства. Но когда объявили посадку на мой рейс до Берлина, я понял, что всё это – неправильно. Совсем не то, чего я хочу. Ты спи, спи. Вся штука в том, что ты, Арс, мне очень дорог. Ты очень, очень важный для меня человек. Возможно – самый важный. Скорее всего – самый первый по-настоящему важный человек. Ты однажды тоже меня хотел бросить, но не смог. И я не смог. Потому что не хочется мне ни стран, ни новых впечатлений – если всё это будет без тебя. Я просто хочу снова и снова колесить с тобой по планете, смотреть на всякие места, и видеть, что ты улыбаешься. Я вообще ничего не понимаю в чувствах, и я не знаю, любовь ли это, но я не хочу с тобой расставаться. Я хочу и дальше мчать с тобой по свету, Арс. И, может, однажды мы устанем путешествовать, и снимем мансарду в Париже, или комнату в Берлине, домик на окраине Бельгии, подвал в Токио, или хрущёвку в Москве. Но пока что – я просто хочу ехать рядом с тобой. Я слушал его, затаив дыхание, и тихо, как школьник, шмыгал носом. Неужели злая шутка моей судьбы оказалась лишь испытанием? И я, получается, его прошёл? Я не знал, что думать, и ни на что не надеялся, но в том моменте, в той потерянной точке на географии, я был счастлив больше, чем сам Антон, увидевший своё долгожданное море. - Ты же не спишь, да? - Нет, конечно. - Тогда, давай переиграем. Спроси, куда мы едем? Сердце во мне метнулось вниз на головокружительной скорости. - К… куда мы едем, Антош? - Хмм… Не знаю даже… Пожалуй, на север? Посмотрим на твои кучи снега, может, они тоже окажутся классными. Как думаешь? - Окажутся. - Но мне нужна тёплая одежда. - Купим. – Мне было трудно говорить, от неожиданной, нежданной уже радости, голос болел, сладко и хорошо. – Можешь, пожалуйста, остановиться? Я хочу тебя обнять. Откровенность за откровенность – с ним никогда нельзя иначе. - Давай свернём к морю? Посмотрим на него на прощание. - Можем ещё остаться. - Не, нам пора. Всё хорошо в меру. Но счастье моё было ничем не измерить. Моё глупое, оглушительное, несмелое счастье. Я обнимал Антона со спины, когда он, мокрый и солёный, сидел на влажном песке и смотрел на своё море, прощаясь с ним. Конечно же, не навсегда. - Я думаю, что Северное Сияние потрясающее. Очень хочу его увидеть. Но с тобой. - Увидим. Через несколько недель. - Или месяцев. Мне нравится долго ехать из ниоткуда в никуда. И я хочу чипсов. Нормальных чипсов, а не этой местной пародии. Я смеялся, несмело прикасаясь к его солёной шее губами, и он не запрещал мне. Потом мы сели в машину, и я вдавил педаль газа в пол, предвкушая бесконечную дорогу. Не «домой», а в «куда-то», потому что мой дом был рядом со мной. Мы оба не знали, что ждёт нас впереди, но, кажется, оба верили, что дорог перед нами – бесконечное множество, и все они открыты нам. И мы были, чёрт побери, счастливы. Антон впервые видел море шесть лет назад, и впервые видел Северное Сияние шесть лет назад, и до сих пор у нас нет места, куда мы хотим вернуться. Весь мир – наш, и он огромен. А сейчас он спит, трогательно ко мне прижавшись, на узкой кровати очередного безликого мотельного номера где-то на задворках Америки, и длинная его рука-крыло покоится на моей груди, расслабленная. И я люблю его, господи, с каждым днём всё больше. И я точно знаю, что он, с каждым днём, любит меня всё сильнее. OWARI