Les oiseaux que l’on met en cage

«Порок рождается от пресыщения» — Маркиз де Сад.

Это стало привычкой, глупой, дурацкой привычкой. Он пытался забыть, забыть, что она стала его ритуалом, каждый раз, когда он не был здесь, каждый раз, когда проходил мимо музыкального зала. Он шел стремительно, каблуки его туфель стучали по деревянному полу; адреналин пульсировал в венах, заставляя вздрагивать от всего вокруг, пока глаза с осторожностью обводили каждый угол, каждый проход. Никто не мог увидеть его, никому не было позволено, никто никогда бы и не смог. Он остановился напротив грубой дубовой двери — единственного барьера, который отделял его от желаемого, — коснулся ее рукой и попытался успокоить судорожно бьющееся сердце. Нужно было прислушаться. Тишина. Улыбка в уголках его губ исчезла так же быстро, как и появилась. Одно нажатие на ручку двери, и та отворяется. У него было ровно шесть минут, шесть минут на то, чтобы войти, взять то, что ему было нужно и исчезнуть. Если бы этот идиот Розенберг не пытался завязать с ним беседу, было бы куда больше времени. Но правила приличия не позволили мужчине просто вот так грубо прервать разговор и удалиться. Глазами он обвел комнату; как и всегда, фортепиано было погребено под ворохом нотной бумаги. Быстрый взгляд на пол добавил волнения: даже ковер, утопающий в разбросанных вокруг рукописях, был едва различим. Мысль подобрать лист промелькнула в его голове — слишком удобно, чтобы не прихватить хотя бы один… Но он прогнал это желание; нет, он здесь не за ними, не за простыми черновиками. Взгляд скользнул по разным сторонам захламленной комнаты — поднятые занавески, разные кресла с ещё большим количеством бумаги на них. Однако даже среди этого хаоса было одно место, идеально чистое и не тронутое беспорядком — письменный стол, безусловный король этого сонного царства. Он подошёл ближе, пытаясь не наступать на листы с музыкой так, как мог, и остановил взор на сумке, повешенной на спинку кресла. Его трофей наконец-то был рядом, почти на расстоянии вытянутой руки… Усердно заставляя руки не дрожать, он глубоко вдохнул, слыша удары собственного сердца. Аккуратно и бережно, мужчина нагнулся и взял в руки старый мягкий кожаный мешок. Нетерпение росло внутри, пока пальцы развязывали тесьму, а глаза рыскали в поисках желаемого. Да, здесь. Во втором ряду, между двумя кожаными стенками. Действуя уже увереннее, он медленно извлёк оттуда маленькую стопку бумаг. Боже милостивый, мог ли он прикасаться к чему-то настолько святому? Чтобы разобрать название, потребовалось время — и да, это было то, что он искал. Он аккуратно положил драгоценные бумаги на стол, затем очень бережно достал из пальто и вернул принесенный 24 фортепианный концерт на свое законное место, убедившись, что ни один уголок не был погнут. Он расплылся в улыбке, довольный собственным успехом, ловко и уверенно закрыл сумку и вернул ее на спинку кресла. Добыча вновь оказалась в его руках. Рукопись сливалась в одно движение руки на белой бумаге. Нетерпение загудело в его груди, нарастая, заполняя его изнутри. Нет, сейчас не время, ему нужно уйти отсюда прежде всего. Переступать через ворох бумаг сейчас было куда сложнее, но он, ничего, вроде бы, не повредив, преодолел расстояние до двери и, выйдя из комнаты, наконец-то закрыл ее. Он уже практически не мог сдерживать желание взглянуть на нее снова. Один только взгляд, и утонченные изгибы в ритме адажио завладели его вниманием. И как только глаза начали скользить по странице, его захватило неудержимой волной боли; влекомая музыкой, до дрожи знакомая щемящая тоска появилась, стоило ему увидеть, как вторые партии гобоя с чистой красотой перетекают в следующий такт первой скрипки. Он перевернул страницу, желая большего; дыхание к этому моменту уже почти остановилось. Внезапно послышались шаги. Они застали его врасплох, отрывая от болезненной пытки. Кто-то шел сюда. Он выругался про себя: нужно было исчезнуть, и как можно быстрее. Возможно, слишком быстро и поспешно, он начал двигаться и растворился практически в пару мгновений.

***

Я услышал, как кто-то шел или даже бежал, когда я возвращался с послеобеденной прогулки с Констанцией. Я остановился. Прямо за углом мелькнула тень. Инстинкты твердили мне попытаться выяснить, кем был таинственный посетитель, но и тени, и ее обладателю уже был дан шанс полностью исчезнуть. Я тряхнул головой и вошёл в зал. Сразу же стало понятно — здесь был кто-то, кто-то кроме меня. Несколько шагов спустя весь мой разум захватил своеобразный запах парфюма, его запах. Я закрыл глаза и вдохнул будоражащий аромат мяты, который так исключительно и всецело принадлежал ему, позволил его улетающему призраку захватить меня в это изумительное чувство опьянения, которое он порождал во мне. Как только мое зрение вернулось, я почувствовал головокружение. Одна деталь вдруг привлекла мое внимание: здесь, на одном из моих черновиков, остался отпечаток ботинка. Я не смог сдержать улыбки. Да, он точно был здесь. Подходя к столу, я уже знал, что в моей сумке лежит потерянный концерт; я знал, что вместо этого из нее пропало мое новое сочинение. Я так же знал, что это сочинение было ничем иным, как моей новейшей симфонией в ре-мажоре, 'Пражская'.

***

К тому времени, как он добрался до своего собственного музыкального класса, воздуха уже не хватало, а голова кружилась от волнения и быстрого бега. Но в одном он был уверен — никто не видел его. Он прислонился к двери. Адреналин, бешено текущий по венам, успокаивался, и сердцебиение приходило в норму. Он внезапно осознал, что все ещё прижимает драгоценные рукописи к своей груди. Паника почти захватила его вновь, но он облегчённо выдохнул: ничего не помялось. Мужчина подошёл к своему столу и осторожно положил на него бумаги. Он не собирался сдерживаться в этот раз; терзающее душу чувство охватывало его, а руки горели нетерпением, чтобы ещё раз взглянуть. Желание потерять контроль, потерять себя усилилось, когда он снова увидел первые строки. Да, он хотел этого — услышать связь между нотами и звуками, которые начинали петь в голове, разбуженные под его взглядом. Если бы он сдался, то услышал бы, как фагот вступает в диалог со струнным квартетом, прежде чем объединиться в единое аллегро в конце экспозиции, и как плавно первая и вторая скрипки вступают в разработку, вторую часть, анданте в Соль-мажоре. Он потряс головой и потёр глаза: это было невозможно. Его ждали еще три ученика. Это могло подождать. Осознание безысходности пришло снова, но он попытался не поддаваться. Да, он сделал это снова. Его глупая, бестолковая, смехотворная привычка. Резкий стук в дверь напугал его. — Входите. Как бы он ни пытался сдержать резкого тона в своём голосе, слова все равно прозвучали невероятно раздраженно. Это его первый ученик, и нужно было успокоиться. Сделав несколько вдохов и выдохов, Сальери сел рядом с ним за фортепиано. На несколько часов тревожные мысли оставили его в покое, освобождая место музыке и давая сконцентрироваться на уроке. Лишь за упражнениями и проработкой пьес он мог наконец-то забыть о том, что не давало ему покоя все остальное время. Урок — это момент, когда и ученик, и учитель искренне счастливы, и счастье для них — на двоих; Антонио Сальери ценил это больше всего в своей работе. Для него было честью, что дети выбирали именно его среди остальных учителей, ему нравилось это ощущение выполненного долга, гордости, когда последняя, завершающая упражнение «соль» разносилась по комнате, — Ты хорошо потрудился, Йозеф, — сказал он своему 20-ти летнему студенту. Тот упорно работал на их занятиях. Он был очень прилежен, схватывал все на лету и был нарасхват в местном оркестре. — Спасибо, маэстро. А вы — очень хороший учитель. — итальянский композитор не мог не почувствовать себя польщенным. Даже когда Моцарт попросил помощи его ученика с «Похищением из Сераля», Йозеф вернулся и выразил огромную благодарность своему наставнику. Юноша без колебаний попросил возобновить их уроки, и они продолжили работать над развитием его навыков вместе. Урок был окончен. Сальери встал и начал собирать нотные листы, но стук в дверь опять прервал его. После его краткого «да» в дверях появился его близкий друг и либреттист, Лоренцо Да Понте. — Извините, что прерываю вас, но мне бы очень хотелось остаться с вами на пару слов, если это возможно, Герр Сальери. Маэстро кивнул. Один взгляд на ученика, и тот продолжил собирать остатки бумаг. Сальери встал и подошёл к поэту. Они обменялись рукопожатиями. — Чем могу быть полезен, мой дорогой друг? — Я принес вам либретто «Горация» Пьера Коннелли, вы просили доставить его как можно скорее. Улыбка засверкала на лице маэстро, когда либреттист передал ему текст. Это был один из самых масштабных проектов, которые ему заказывали, и он был рад, что Николя-Франсуа Гийяр сделал все так быстро. — Спасибо вам, Да Понте. Я глубоко ценю вашу помощь и нашу с вами дружбу. Да Понте легонько кивнул в ответ. Композитор подошёл к своему столу и пролистал страницы. Ему хватило пары строк, чтобы его воображение заиграло яркими красками. Увертюра, медные духовые в сочетании со струнными. Его дух будто освободился, когда мужчина прочёл первый диалог. Он сможет выступить с этим. Этот проект был идеальной возможностью почтить память его наставника, Глюка. Да, это… Это должно было сработать. Он хотел сесть и начать делать первые наброски того, как бы это звучало, но порыв был прерван — его окликнули по имени. — Герр Моцарт выступает сегодня? Сальери потребовалась вся его выдержка, чтобы не обернуться. Никак нельзя было выдавать свою заинтересованность в этом. — Да. Его темные карие глаза скользнули по столу, где все ещё лежала симфония. — Не знаете, что именно он играет? Сальери, который сам был бы не прочь узнать ответ, немного выпрямился. — Я слышал, он исполнял новые сочинения, первые черновики фантазии для фортепиано, — прозвучало откуда-то со стороны. Сальери повернулся к своему ученику, желая расслышать ответ лучше, а Да Понте произнес: — Звучит интересно. Возможно, я появлюсь в клубе сегодня. Полагаю, он все ещё на 6-той Мэйнстрит? — Так точно, — отозвался ученик. Джентльменский клуб на Мэйнстрит? Он слышал, как граф Розенберг говорил про это, но совсем не мог вспомнить, в каком контексте. Граф имел обыкновение обсуждать и пускать слухи о других представителях дворянства, и композитор уже давно перестал обращать внимание на чепуху, о которой тот болтал. — Вы не составите нам компанию, Герр Сальери? Вопрос застал его врасплох. Мужчина повернулся к своему собеседнику. Он сейчас что, как-то выдал свое небезразличие? — Я должен отказать вам в этом предложении. К сожалению, я совсем не смогу найти времени. Да Понте громко рассмеялся, что поразило Сальери, и он заглянул тому в глаза, пытаясь отыскать причину такого смеха — Вы много работаете, Сальери. Вене повезло с таким выдающимся композитором, как вы, — с этими словами поэт похлопал его по плечу. Сальери поежился: он ненавидел, когда люди нарушали его личные границы. Либреттист увидел, что композитор никак не отреагировал на слова, однако не придал этому значения — черноволосый никогда не говорил о своих чувствах; возможно, он просто и не знал, как отреагировать. Мужчина повернулся к ученику, и оба поняли, что пора уходить. Когда дверь за двумя джентльменами закрылась, в зале воцарилась тишина, и Антонио наконец-то смог собраться с мыслями. Его разум стал метаться, пытаясь осознать услышанное. Получается, Моцарт будет играть первые отрывки из новой фантазии. Это было для него в новинку: говорили, что музыкант не выносил незаконченных работ. Никогда не давайте публике услышать незавершенную композицию — это уничтожит всю ее красоту. Он покачал головой — ему плевать, играет сегодня Моцарт или же нет. Мужчина начал собираться — Йозеф был его последним студентом на сегодня, и можно было ехать домой. Он положил все в футляр, убедившись, что новая полученная им симфония в безопасности. Сегодня он будет работать над пьесой Пьера Корнелли и забудет обо всем, что бы то ни было. Экипаж уже поджидал его, и дорога домой выдалась быстрой; когда он вошёл, его встретила Мария, домохозяйка — она сообщила, что еда уже вот-вот будет подана. Она взяла его пальто, и тот поблагодарил ее, проходя в небольшого размера столовую. Там его ждал скромный ужин — София, повар, знала, что он предпочитал что-то лёгкое, когда возвращался после длинного рабочего дня. В это раз он почему-то был куда более голоден, чем обычно, и справился с блюдом в разы быстрее. Перед тем, как мужчина поднялся к себе наверх, Лукас, дворецкий, спросил, не желает ли хозяин чего ещё. — Не сейчас. Я задержусь допоздна в музыкальной комнате сегодня. — Хорошо, мой герр. После того, как хозяин кивнул, дворецкий понял, что может удалиться. Поднимаясь наверх, Сальери заметил, каким пустым выглядел дом с этими коридорами из темно-красных стен. После потери отчима и отъезда вдовы вместе с двумя ее дочерьми, этот дом стал слишком большим для него, со слишком большим количеством комнат, которые он едва использовал, и слишком редкими гостями, которые даже если приходили, то никогда не оставались на ночь. В широких залах день за днём оседала пыль. Иногда, в прекрасные ночи — такие, как эта, — в тишине и удушающем недостатке людского смеха он вспоминал, что живёт один в доме, который раньше был наполнен людьми. Обычно это не заботило его, но сейчас все ощущалось иначе. Через пару шагов он подошёл к своему музыкальному залу и не смог сдержать улыбки, когда знакомое тепло едва освещенной комнаты обняло его из темноты. Из всех залов и комнат, здесь он чувствовал себя по-настоящему дома. Скрипка сейчас покоилась возле окна, а письменный стол и фортепиано были рационально расположены бок о бок. Он сел и достал документы из сумки. Оно наконец было перед его глазами, то, о чем ему удалось забыть во время занятий и не вспоминать вплоть до этого момента. Но сейчас, когда разум его был чист, искушение заскребло в нем с новой силой; как дьявол, приходящий к женщинам ночью и побуждающий их к греху, к его порочной сладости. Он провел рукой по бумаге и прочитал название вновь — «Пражская». Ему было прекрасно известно, что Моцарт немного растерял свою популярность в Вене, но богемская публика осталась верна своему великому австрийскому композитору — и возможно, он написал эту симфонию в честь них, жителей столицы Богемии. Он заскрежетал зубами. Что же он делает? Ему нужно работать. Он убрал симфонию на правый край своего стола. Это может подождать. Взяв карандаш, мужчина сел за либретто. Он помечал что-то, царапал бумагу, черкал, вчитывался в текст — ну, или, по крайней мере, пытался. Он не один раз ловил себя на том, что украдкой поглядывает на симфонию, и когда стало понятно, что он смотрит на нее неотрывно вот уже как пять минут, то сдался. Verdammt*, он нуждался в этом. Он отодвинул карандаш и другие бумаги в сторону. Никакой пользы от того, чтобы притворяться, что он работает, не будет. С большой осторожностью он взял нотные листы в руки; Сальери осознавал, что вот оно — то, чего он ждал и к чему тянулся, чтобы увидеть эту музыку, гениальное творение Моцарта. Он жаждал того, чтобы красота разрывала его душу на куски ещё и ещё. Он перевернул страницы, и вихрь эмоций уничтожил его с первым же мотивом — страстным, длинным, оживающим у него на глазах. Серьезность, в ре-мажоре смешанная с игривым аллегро. Второй мотив, написанный более классическим, простым и текущим, передающий то, что только Моцарт мог передать. В финале, в репризе, тему перехватывает флейта, заставляя симфонию раз за разом оживать и восставать, каждый инструмент вносит свою лепту, и все заканчивается в удивительной гармонии. Никакая из нот не была пропущена или зачеркнута, никогда не была. Как и всегда, Моцарт писал пером, потому что не допускал ошибок. Он точно знал, где и как должна быть его музыка. Вот он, его гений, обнаженный перед ним, и уменьшивший его, Антонио Сальери, до самого ничего. Пораженный красотой, с подступающим к горлу разрушающим чувством, он лег на кресло и поднял глаза к потолку, позволяя музыке проникнуть в него. Пальцами он убрал пряди с лица и зажмурился. Ему было больно, больно от этого унижения, от того, что он никогда не будет достаточно хорошим. Боль была в нем, пробегая мурашками по его коже, сжигая его изнутри. Грудь пробивало чем-то острым, растаптывая его, приравнивая его к земле. Его никогда не достаточно. Моцарт, подавляющий его, затягивающий петлю на его шее, насмехающийся над ним, унижающий своей музыкой — Моцарт был гением, а он, по сравнению с ним, был просто букашкой. Потом, как и всегда, желание большего брало вверх. Как и каждый раз, когда он прекращал смотреть, слушать, читать его шедевры. Каждый раз, когда боль отступала, он хотел большего. Каждый раз, когда внутри него наступало смятение, вызванное стройностью и чистотой этого композитора. Он хотел кричать, кричать в отчаянии, в наслаждении, в злобе, кричать от упоительных чувств, кипящих в нем. Прошли минуты или даже часы — он не знал. Он потерял счёт, пытаясь собрать себя по кусочкам. Мысли роились в голове в каком-то безумном диалоге. Моцарт никогда так не делал. Выходить с недописанной пьесой? Это казалось бредом. Незаконченные сонаты были единственным и всем, против чего был Вольфганг Амадей Моцарт. Он открыл глаза вновь. Ему нужно было увидеть это. Нет, не увидеть, услышать. Он старался не думать о том, что он делает, когда встал с места, когда попросил собрать экипаж, и главное, пытался забыть момент, когда назвал адрес: Мэйнстрит, 6. Место нашлось достаточно быстро. Какой-то стоящий рядом мужчина украдкой оглядывался по сторонам; может быть, чтобы убедиться, что никто его не преследует, отметил про себя Сальери. На его глазах мужчина постучал в дверь и шепнул пару слов открывшему дверь слуге. — Извините, Герр, вас больше не положено впускать внутрь, — прозвучал ответ. Судя по злому рычанию, раздавшемуся после, мужчина страшно рассердился; но у композитора не было времени, чтобы участвовать в чужих разборках, так что он просто встрял между ними. — Могу ли я войти? Он спросил это спокойным, мягким голосом, но слуга аж подпрыгнул на месте от удивления и посмотрел на композитора во все глаза. Ох, он, кажется, узнал его, пронеслось в голове у итальянца. И правда — тот с заиканием проговорил: — Да, проходите, Герр Сальери. Молодой мужчина уступил ему дорогу, чтобы тот смог войти. Он услышал, как за его спиной разгорелся жаркий спор, но ему уже было все равно. Антонио поднялся по лестнице и был встречен открывшим ему дверь лакеем, который тут же предложил ему бокал вина и получил отказ. — Добро пожаловать в лучший джентльменский клуб Вены! Здесь нет ни порока, ни добродетели. Твори свою волю, таков да будет весь закон — вот наши правила. Располагайтесь и получайте удовольствие. Помещение было похоже на один коридор с множеством разным комнат. Он обошёл некоторые из них. Одна, самая большая, привлекла его внимание; она была заполнена людьми, говорящими и смеющимися; некоторые были в масках, некоторые без. Когда он вошёл внутрь и прошёл по ней, он не узнал никого из гостей, и, кажется, тоже не был никем замечен. Краем глаза Сальери заметил то, что тут же привлекло его к себе: между креслами и маленькими столиками стояло, наверное, самое большое фортепиано, которое он когда-либо видел. Корпус был чудесно украшен, маленькие цветки и лозы переплетались между собой на углах, красиво оттеняемые красным деревом. Он погладил клавиши, желая сыграть на них, узнать, как звучал инструмент, но привлекать к себе внимание было сейчас ни к чему. Тут же мужчина переключился на другую деталь — возле широкого окна стояли шкафы, полные книг. Заинтересованный, он потянулся за толстой книгой в кожаном переплёте. Сальери любил романы. Он привык черпать из них вдохновение для собственных сочинений. Прочтя пару строк, мужчина понял, что этот ему знаком не был. Возможно, стоило спросить хозяина, может ли он на время взять парочку из его книг — кто знает, какие неизвестные сокровища были зарыты в их страницах? Внезапно он почувствовал, как атмосфера в комнате поменялась. Что-то заставило его насторожиться, и он осмотрелся по сторонам. Люди столпились в кучу. Это напрягало. Тут он увидел фигуру, стройную, но крепкую; короткие, взъерошенные, необычным образом стриженные волосы, аккуратный, прямой нос, пудра на веках и юные карие глаза — он бы узнал это лицо из тысячи. Тот стоял рядом с одним из кресел, нежно-белая рубашка с фиолетовым камзолом и чёрными брюками подчёркивали его фигуру. Гениальный композитор подошёл к инструменту; его ступни громко стучали по полу, будто заставляя всех, кто здесь был, остерегаться его. Сальери почувствовал, как сердце сильно забилось в его груди. Отлично, он пришёл как раз вовремя. Он резко вдохнул, когда увидел австрийского композитора за фортепиано. Без нот, как и всегда — они были не нужны ему. Моцарт закрыл глаза; его пальцы коснулись клавиш. Первая нота разнеслась по комнате, затем ещё и ещё. Они слились в первый аккорд, и было видно — музыка для этого гения была сродни дыханию. Прозвучала первая фраза — вопрос. Комната затихала, заполняясь людьми, которые пришли послушать. Моцарт продолжил; его руки парили над клавишами в ответе. Сальери закрыл глаза, охваченный музыкой, забывая обо всем вокруг. Он подавлял в себе желание сесть рядом с композитором, сыграть с ним, расколоть его пополам, узнать, из чего тот сделан. Феноменальность Моцарта — вот все, чем он восхищался. Если бы только тот не вёл себя так по-детски, он состоял бы в высших кругах аристократии. Сальери нахмурился, когда музыка резко прекратилась; он заморгал, спускаясь с небес. Все апплодировали, повсюду были слышны «браво». Всё уже закончилось? Но… Ведь этого недостаточно. Молодой композитор улыбнулся и поклонился. Моцарт не заметил его. — Спасибо, спасибо вам! Это величайшее удовольствие — играть для вас, дамы и господа. Аплодисменты продолжались, и после очередного поклона композитор удалился. Люди снова заговорили, кто-то уходил, кто-то оставался; но звуки разговоров и болтовни не успокоили в нем этого тревожащего чувства неудовлетворенного голода внутри. Этого было слишком мало. Поэтому мужчина ненадолго задумался, вернётся ли ещё композитор, чтобы сыграть больше, но тот, кажется, и не думал возвращаться. Внезапно что-то внутри Сальери заставило его почувствовать, как определённая женщина движется прямо по направлению к нему. Её пышное жёлтое платье занимало довольно большое пространство, и перед глазами незнакомка держала маску. Им овладело плохое предчувствие, когда особа встала прямо перед ним. — Добрый вечер, герр. Он неловко заерзал на своём месте. Она уже была слишком близко к нему, но ситуации все ещё можно было дать другой оборот. По крайней мере, его лицо не выдавало никакого дискомфорта. — Добрый вечер, фрейлин. Она прыснула, и мужчина попытался выжать из себя искреннюю улыбку, но особа вдруг положила свою руку на его плечо. Он приложил все свои усилия, чтобы не оттолкнуть её. Больше всего на свете он не любил, когда его касались, хуже всего — когда это делали незнакомцы. Она приблизилась губами к его уху, и мужчину чуть не передернуло от отвращения. — Вечер начинает быть томным. Глаза Сальери расширились, когда та почти облепила его собой, и он попытался отвести взгляд от её декольте, которое она бесстыдно выставила прямо перед ним. — Не могли бы мы… Переместиться в более уединенную обстановку? Последнее предложение вызвало новый прилив адреналина у него в крови. Она сейчас предложила то, о чем он подумал? Мужчина почти грубо схватил её руку, чтобы оттолкнуть женщину от себя, но… Сальери всегда держал себя под контролем. Он мягко положил свои руки на её запястья и заставил себя улыбнуться. — Мне очень жаль, фрейлин. Вы очень красива, и вы умеете очаровать, но, к сожалению, я не заинтересован в подобном роде занятий. Надеюсь, вы примете мои искренние извинения. Без каких-либо дальнейших слов он вырвался из объятий женщины и покинул зал. Ситуация была хуже некуда. Он прошел через вестибюль, намереваясь найти выход отсюда, но остановился, чтобы понять, куда двигаться дальше. И в этот момент услышал шепот, доносящийся из комнаты рядом. Он узнал этот голос. Странное чувство подкралось к нему, сердцебиение участилось. Потом он так и не смог бы объяснить, что заставило его нажать ручку двери в тот момент. По телу пробежал шокирующий холодок. Здесь, на кровати, почти полностью одетый, был Вольфганг Амадей Моцарт, с молодой девушкой в маске на своих коленях. Длинные волнистые волосы свободно спадали на ее спину; но между прядями он смог увидеть ее запястья, перевязанные кожаным ремнем. На ее губах была белая лента, крепко завязанная на затылке. Моцарт придерживал ее за бедро, толкаясь взад и вперёд, другой рукой оглаживая ее предплечье, затем плечо. Он держал глаза закрытыми и, вероятно, вдыхал в себя запах ее горячего тела. Композитор прижался к ней и поцеловал ее нежную ключицу, тут же перемещая руку на затылок. Он с силой потянул за ее волосы, от чего с губ девушки сорвался стон явного удовольствия, и она стала сильнее тереться об его бедра. И тогда два пронзительных черных глаза посмотрели прямо в его глаза: Моцарт открыл веки, его расширенные зрачки сфокусировались прямо на другом мужчине. И тот наконец-то осознал; осознал, как сбилось его дыхание, какими сухими стали его раскрытые губы, как сильно он сейчас сжимал руки в кулаках и как похолодело все внутри, одновременно пылая огнем. Он осознал, насколько очевидно был возбужден. Его разум свёл последние два конца загадки. Это клуб адского пламени. Он был в клубе адского пламени.* В джентльменском клубе, где порядочные граждане могли предаться греху. Розенберг говорил об этом, и не раз. Как возмутительно, что такое дурное место могло появиться здесь, в Вене. Его ноги вдруг сами развернули его и заставили начать уходить прочь. Сам не свой, он шёл, как в тумане, не различая звуков — все поблекло. Он снова осознал, что происходит вокруг, только когда оказался в своем музыкальном зале. Глаза блуждали по комнате от его фортепьяно к стопке чистых нотных листов на рабочем столе. Он подошёл к нему, взял симфонию в свои руки. Пальцы дрожали; он перелистнул первую страницу, ноги подкосились, и музыкант упал на пол, чувствуя, как слезы бегут по его щекам.

***

Его высокий стан стоял прямо, одет он был, как и всегда, в черное. Брошь на шее немного сдвинулась влево, холодные, тёмные глаза блуждали по сторонам, пока его пальцы теребили кольцо. Он оставил пару прядей не собранными в хвост, и я почувствовал сильное желание развязать эту ленту в его волосах. Этот мужчина, сдержанный и неприступный, был безоговорочно притягательным. Я не заметил, как он вошёл, и сейчас изучал его с ног до головы; выглядел он потерянно, но, кажется, не испытывал особого дискомфорта. Я знал, что мой разговор с Да Понте подогреет его любопытство. Нужные слова в нужное время — и вот он здесь. У меня промелькнула мысль, знал ли он вообще, где находился. Он подошёл к фортепиано, он хотел сыграть — я видел, как бережно он ведёт рукой по клавишам. Мужчина обернулся — и, очевидно, так и не увидел меня, проходя к книжным полкам. На мне сейчас была леди Лиана, шепчущая мне на ухо самые извращенные вещи, и положившая руки мне на плечи таким образом, чтобы я точно заметил круглые формы её груди; в любой другой день я бы не устоял перед этим соблазном и удовлетворил бы каждую её фантазию, но не сегодня. Сегодня я хотел наконец-то поймать мою мышку, которая сбегала каждый раз, стоило мне появиться, в мышеловку. Я усмехнулся, поцеловал очарованную мною девушку в щеку и поднялся на ноги. Я почувствовал на себе его взгляд, когда сел за фортепиано. От этого по моей спине пробежали мурашки. И я начал играть. Самое потрясающее в фантазии — это то, что я мог дать волю воображению. Я сделал немного набросков для нее за два часа до того, как ехать сюда, но сейчас все было импровизацией. Я играл от всего сердца, давая разуму освободиться от всяких правил. Я воссоздал себя в музыке, в своей музыке, и я — её лицо, её перевод, в ней — звуки моей души. Забывая, где я, и кем я являюсь, я стал с ней одним целым и позволил нотам лететь, как диким птицам. Мои фантазии и моё собственное искусство оживали под моими пальцами. Я закончил игру достаточно быстро, довольный тем, какой выбрал конец. Больше ничего и не нужно. Последняя нота раздалась в тишине зала, и, удовлетворённо выдохнув, я встал, чтобы поклониться публике. Я поймал его взгляд — кажется, он стоял оцепенелый и ошеломленный, потерянный в моей музыке так же сильно, как был потерян в ней я, когда создавал её. — Спасибо, спасибо вам! Это величайшее удовольствие — играть для вас, дамы и господа. Под апплодисменты, я поклонился ещё раз, размышляя о том, что Сальери предпримет дальше. Казалось, что он хотел остаться не замеченным ни мною, ни кем-то ещё. Я решил покинуть зал — если Сальери хотел остаться анонимным со мною, то мне незачем было больше здесь находиться. К тому же, леди Лиана уже слишком сильно подлизывалась ко мне. Я понимал, насколько сильно надеюсь, что итальянский композитор захочет осмотреть дом получше; я знал, что ему понравилось фортепиано, и то, как он смотрел на инструмент, даже чуть заставило меня ревновать. Я потряс головой — нет, я никогда не ревную. Леди Сьюзан я обнаружил разговаривающей с другой дамой в одной из комнат. Я улыбнулся им, подходя ближе, чувствуя на себе сверлящий взгляд её глаз, обведенных контурами маски. Мы провели с ней несколько ночей прошлой зимой, и с той поры она всегда желала большего. Я обменялся с нею парой слов — в правилах секса я всегда предпочитал оставаться предельно чётким, — и уже скоро она последовала за мной в комнату, этим вечером подготовленную специально для меня. Сьюзан была прекрасна. Её волосы, волнистые и тёмные, будто шёлк скользящие сквозь мои пальцы, нравились мне в ней больше всего. И её губы, обведенные красным, и язык, так справедливо хваливший меня. Я любил то, как она стонала, когда я связывал её руки у неё за спиной своим ремнем; как её голубые глаза говорили мне «да», когда лента от её платья ложилась на её распахнутые губы. Как покорно она подчинялась, принимая меня полностью, а с её губ слетало «Ах, Маэстро!». Сюзан действительно была великолепным созданием, и, если б мог, я бы испил её до краёв. Я слышал, как он вошёл, как за ним поменялась атмосфера в комнате. Как он похолодел. Он обнаружил меня, и я показал ему, позволил смотреть, наблюдать, как я беру контроль. И я увидел, как первое, что он заметил, был ремень вокруг её запястий, я увидел, как застыло его тело, и как распахнулись губы, как расширились зрачки и как это тело отреагировало, когда я потянул Сюзан за волосы: щеки вспыхнули, а дыхание, кажется, совсем вышло из-под контроля. Ногтями он впивался в свои руки, тщетно пытаясь удержаться в реальности. Я оставил поцелуй на ключице девушки и поднял глаза прямо на него. Страсть, жажда, возбуждение — его взгляд сказал все, а его тело кричало о том, что сейчас он хочет меня больше всего. И когда он осознал, как сковывало его это желание, он сбежал, бесшумно и быстро. Я с самого начала знал, что что-то было не так, когда мои композиции начали исчезать и снова появляться на следующий день там, где и были. Даже если они не были мне нужны, я замечал их пропажу. Конечно, я — человек рассеянный, но здесь мне всегда удавалось сохранить порядок. Однако по-настоящему выдал моего посетителя его особый парфюм, что я чувствовал каждый раз после его прихода. Странный свежий аромат, вызывающий привыкание. Когда я увидел, что мои работы возвращались ко мне без единой царапинки или помятости, то стало ясно, что вор был, по меньшей мере, моим поклонником. Я уже хотел начинать расследование, как в один летний полдень, на каком-то банкете, ответ сам пришёл ко мне в руки. Я тогда случайно выронил целую стопку бумаг, которая разлетелась по всему полу, и Сальери подошёл, чтобы помочь собрать их. Он задержал взгляд на последней части моего концерта, прежде чем отдать его мне. И тогда я почувствовал. Это был его запах, свежий, резкий аромат мяты, тут же овладевший мною. И тогда я понял, что моим тайным обожателем был никто иной, как мой коллега и конкурент, Антонио Сальери. Мне было приятно, я был даже польщен, что итальянский композитор был одним из моих самых больших поклонников. Но к мужчине было не подобраться. Так что я решил наблюдать. И здесь перед моими глазами открылся совершенно другой человек. Я понял, что внутри Сальери был более живым, чем хотел, чтобы люди видели его. Как он скрывал все за своей холодной, непостижимой натурой. И чем больше я смотрел на него, тем больше трещин виднелось в его броне. Я видел, как захватывала его музыка, и как загорались его глаза каждый раз, когда он заканчивал писать что-то невероятно красивое. Как он уходил в себя, пораженный болью, и как он был добр с прислугами в доме императора. И ещё я увидел, насколько он всегда желает контроля над самим собой. Когда я поймал эту любопытную деталь, все встало на свои места: я наконец-то стал видеть, что творилось в глубине его души, и что всей той ненавистью ко мне он лишь защищался, когда этот контроль терял — терял из-за меня. С того случая в клубе прошло две недели, и все это стало ужасно раздражать меня. Я слышал, как Да Понте говорил, что Сальери в последнее время стал будто сам не свой. Он приходил во дворец и покидал его тут же, как только его работа заканчивалась. Никогда не оставался побеседовать, редко показывался где-то, кроме своего музыкального класса и отменил все встречи с гостями. Люди начали замечать — Сальери отдалился ото всех более, чем когда-либо. — Молодец, Йонан, теперь давай с третьей строчки, и играй бодрее. Восьмилетний мальчик с радостью исполнил этот отрывок из моей сонаты для начинающих вновь. Это был талантливый паренёк, и у него был потенциал, чтобы стать настоящим выдающимся виртуозом. Я был рад, что Констанция разрешила ему ненадолго пожить у нас. Пальцы соскользнули на неправильную клавишу, и меня передернуло. Пожалуй, здесь ещё много работы. Я завершил урок достаточно быстро, будучи не в настроении преподавать сегодня. Мальчик ушёл, когда я объяснил ему, что нужно сделать к следующему занятию. Констанция собиралась навестить сестру сегодня, поэтому прогулка после обеда не состоялась, и у меня было время, чтобы продолжить писать новый отрывок камерной пьесы, вдохновение к которой пришло ко мне недавно. Это будет трио для кларнета, скрипки и фортепиано, и я посвящу его дочери моего дорого друга, Николаса Жаквина. Но сегодня музыка не входила в мои планы: мой разум вновь возвратился к Сальери. Я осознал, что моё желание увидеть и прикоснуться к нему выросло за эти дни. Исчез его запах, к которому я привык, который успокаивал меня. Мне будто не хватало чего-то — и это был он; я действительно желал мужчину больше, чем мне бы хотелось и, возможно, терял контроль над собой. Ну что ж, ухмыльнулся я. В таком случае нужно было его вернуть.

***

Он вошёл в зал без стука, не задумываясь о том, согласен ли был хозяин на такое вмешательство. Сальери вскочил из-за фортепиано, поражённый этим вторжением. Он был не готов, он не хотел видеть его, он не… — Что ж, как много времени прошло с тех пор, как мы говорили с вами, Герр Сальери. Я решил, что было бы неплохо прийти и навестить вас… Молодой человек на мгновение замолк и задержал свой взгляд на темных карих глазах, смотревших на него через всю комнату. — И я также пришёл вернуть обратно мою 38 симфонию, которую вы так охотно позаимствовали у меня пару недель тому назад. Комната в один момент превратилась в целое минное поле, воздух ощутимо потяжелел. Сальери как никогда пытался держать себя в руках, не отводя взгляда. Значит, гениальный композитор знал. Это заставляло его паниковать — и в то же время вызывало облегчение. В конце концов, мужчина отвёл глаза, чувствуя, что Моцарт все ещё смотрит на него, одним взором обжигая его с головы до плеч. Обрывки того, что случилось две недели назад, снова замелькали перед ним. То, как он вернулся домой и повалился на пол. У него не было ни малейшей идеи, что с ним происходило, он даже не знал, что чувствовал думал. Он не узнавал самого себя, и тонул, тонул, слыша собственный крик. Неизвестно, сколько времени прошло, пока он лежал там, прижимая симфонию к своей груди. Но слезы постепенно иссякли, на смену им пришла невыносимая головная боль, и когда поленья в камине догорели, уже не согревая комнату, он понял, что больше не в силах оплакивать свою горечь. Постель тогда показалась ему лучшим решением. Он надеялся, что успокоится, как только сомкнет глаза, но надежда не оправдала себя. Когда он погрузился в сон, картины начали вставать перед ним с большей силой, яркие, чёткие. Он не мог понять, почему, почему его так потрясло то, что он увидел. Мужчина метался и вертелся, пялился в потолок, но все было тщетно — сон не пришёл к нему ни этой ночью, ни в следующий раз. На четвертую такую бессонную ночь, когда он наконец-то смог прикрыть глаза, и разум утихомирился, начиная засыпать, его тело будто вспыхнуло огнём — и он вскочил, охваченный жаром, болью, возбужденный… В тоске и жажде. Уже несколько раз перед этим картина того, что случилось в той комнате, заставляла его в ужасе просыпаться, — что сулило ему долгие страдания от недостатка сна, — но в этот раз все было иначе. В этот раз там не было той женщины с Моцартом, нет. Там был он. Он и Моцарт. Моцарт, целующий его шею, его губы, оттягивающий его волосы, ногтями впивающийся в его бедра. Моцарт, связывающий его ремнями, смотрящий ему прямо в глаза, заставляя стонать и умолять, умолять о большем. В ужасе он встал и попытался отойти от кровати, от этих снов. В животе неприятно тянуло. Хотелось царапать себя, сдирать собственную кожу, лишь бы ничего не чувствовать. Он босыми ногами дошёл до ванной комнаты и окатил лицо холодной водой. Из зеркала на него глядело собственное отражение. Бессмыслица. Страх неизвестности. Что с ним? И почему это, черт побери, с ним? Почему мир вокруг будто разбился на миллионы маленьких частиц, которые он не мог собрать воедино вновь? На следующий день он отправился во дворец, не позавтракав. Работа давалась ему с трудом, и он, рассеянный и погруженный в себя, практически не мог сосредоточиться на занятии — даже так, что один ученик попросил закончить его раньше. Небольшой обед стал единственным спасением, когда он смог хоть немного набраться энергии. Далее ему нанес визит Розенберг, но композитор был не в силах уже даже слушать, поэтому вскоре тот, раздраженный и злой, выбежал вон из комнаты. Сальери думал, что, возможно, стоило бы написать ему и извиниться в надежде, что граф легко простит его. Когда он вернулся домой, луна была уже высоко над небосклоном. Он решил избегать сна, как мог, чтобы забыть о своих снах, об этих мыслях так надолго, как это было возможно. Но постепенно глаза начали слипаться, сонливость накатывала, и он сдался, заснув прямо за своим столом и провалившись опять в свой страшный кошмар. И первым, что он почувствовал, когда очнулся, была боль в спине, которая ясно кричала ему — уже не было никакого смысла в том, чтобы избегать кровати. Он нуждался во сне, иначе он бы больше не смог работать, приходить во дворец, писать… Быстро сняв одежду, мужчина забрался под одеяло. И со днями сны только увеличились, приходя с новой силой, но он ни разу, ни разу не прикоснулся к себе — он не осмеливался даже думать о таком. Да и в конце концов, в этом не было нужды — он все равно бы проснулся в поту, на смятых, мокрых простынях. И этот день не стал исключением. Он так же проснулся посреди ночи от собственных стонов и, как и всегда, пошел к раковине, чтобы подставить лицо под холодную воду. Встав перед зеркалом, созерцая собственное отражение, он понял, что что-то внутри него изменилось. Он был измождён, опустошен, погружен в отчаяние. Он проигрывал этот бой — бой с самим собой. И вот сейчас те призраки встали прямо перед его глазами, разум вновь метался от сна к реальности. Мужчина тут же с силой помотал головой — нельзя было думать о таких ужасных, позорных вещах прямо здесь, когда главный герой его грязных иллюзий стоит с ним в этой комнате. Сальери подошёл к столу, чтобы взять симфонию. Руки на этот раз не дрожали, чему он был несказанно рад. Он повернулся спиной к молодому человеку — и совершил большую ошибку. Тот в миг оказался рядом, совершенно застав мужчину врасплох; когда Сальери развернулся, австрийский композитор был прямо напротив него, и их тела почти соприкасались. От такой близости его пульс участился. Он был просто сбит с толку — в какие игры играет с ним этот парень? Сальери попытался вырваться, но гениальный композитор двумя руками облокотился на стол перед ним, преграждая всякий путь к отступлению. Почему, почему он так смотрит на него? Нужно было успокоиться, успокоить хотя бы дыхание; если он сможет остановить этот внутренний трепет, то и ситуация будет хоть немного под контролем. Нужно было просто сказать Моцарту держать дистанцию, и… — Так что, Сальери, вы ничего не собираетесь мне сказать? Этот голос, ровный, твердый, надменный и требовательный. Композитор пытался игнорировать то, какую реакцию это вызывало у его тела. — Мне не о чем с вами говорить. Он увидел, как на молодом лице появилась ухмылка. Моцарт приблизился к нему. Чувство паники нарастало внутри — они чуть ли не коснулись друг друга лбами, и их губы были уже слишком близко. Их дыхание почти слилось воедино, и тот почувствовал резкий запах композитора. Голова вдруг закружилась — от него невозможно было не опьянеть. — Уверены в этом? Ураган эмоций внутри не собирался успокаиваться. Он закрыл глаза, вжимаясь в стол так сильно, как мог, тщетно пытаясь создать хоть какое-то расстояние между ним и композитором. Он терял все свое самообладание, терял себя в безумии этого безумного момента. — Мне нечего вам сказать, Моцарт. Он пытался сосредоточиться. Его губы беззвучно шевелились, пока разум совершенно отказывался работать. Моцарт был слишком близко. Итальянец решился открыть глаза — пронзительный взгляд карих зрачков напротив никуда не делся, будто видя его всего насквозь. — Если мы держим наших птиц в клетке, смогут ли они когда-нибудь взлететь снова? Когда вы уже признаетесь, что желаете меня, Сальери? Его лицо исказилось, глаза расширились, он чувствовал, как весь замер в изумлении. Моцарт наклонился над ним, подойдя вплотную. Их щеки соприкоснулись, но губы — нет, только не губы. Руки у Сальери уже дрожали наяву. Он почувствовал, как Моцарт коснулся его руки, ведя ею наверх, гладя его плечо, и даже через одежду эти касания обжигали. Он судорожно вдыхал воздух. Вольфганг кончиками пальцев вел по его ключицам, шее, задевал пряди — и остановился на ленте, вплетенной в черные волосы. Нет, он не должен был выдавать эту дрожь, и все, что происходило внутри, он не должен… Небольшое усилие, и его бант в волосах был распущен. — Вы знаете, где меня искать, — прошептал он ему на ухо, оставляя влажный отпечаток губ на щеке, и, прихватив симфонию, просто вышел. Ничего будто бы и не произошло — лишь его волосы теперь спадали на лицо под странным углом, а глаза метались в поисках подтверждения тому, что все это не было сном. И тогда все будто лопнуло. Он чувствовал, как разгорался гнев внутри, пробегая мурашками по телу и теплом всей его ненависти по венам. Злоба и разочарование отравляли, не оставляли ничего другого, кроме как подчиниться им; сначала он бросил свои бумаги на пол вместе с чернилами, которые тут же их пропитали, и он, не думая, наступил на них. Далее пошел стол, который, опрокинувшись, ужасно громко ударился о деревянный пол; кресло, которое он швырнул через всю комнату, было разбито. Животный, свирепый рев вырвался из его горла, когда он упал на колени, а его руки стали разрывать листы с только что сочиненной им музыкой. Он рвал и метал, уничтожая все, что было вокруг, пока комната не опустела. Его волосы теперь растрепались по всему лицу, глаза были полны безумия, и все, что было ранее — его дыхание, ощущение тела, его контроль над ним — все исчезло. И теплота от той руки на его плече, от щек, прижимавшихся к его собственным — все. Он чувствовал себя уродливой марионеткой, которой какой-то безумец обрезал ниточки. Но тем, что было хуже всего, делая ситуацию ещё более нелепой, было явное возбуждение между его ног. Звук открывающейся двери заставил его почти подпрыгнуть на месте — это Лукас принес ему чашку чая и маленький сэндвич. Возвратившись домой после этого случая, Сальери засел в своей комнате, и дворецкий хотел лишь оставить поднос на его столе. Ещё во дворце несколько слуг, озабоченные грохотом, пришли, чтобы спросить, все ли в порядке; он немедленно отправил их обратно, заверив, что помощь ему не нужна, и беспокоиться не о чем — он сам все уберет. Вернувшись домой, мужчина уселся за фортепиано и играл до поздней ночи, забывшись в музыке, вспоминая то, что писал когда-то давно, чтобы обрести покой в своем сердце вновь. — Вы думаете, я плохой композитор, Лукас? — спросил он из-за фортепиано. Дворецкий поднял бровь. — Разрешите говорить откровенно, Герр. Сальери кивнул. Дворецкий осторожно поставил поднос на стол. — Знаете, мне ещё не удалось забыть те аплодисменты, овации и «браво», посланные вам, когда вы показали ваш прекрасный концерт для флейты, гобоя и оркестра, вашу первую пробу в качестве капельмейстера, когда вам было только 24. 'Признанная Европа' была с радостью встречена людьми по всему материку, 'Школу ревности' ставили уже больше шести раз, и люди все ещё любят ее. Затем — 'Данаиды', ваш самый недавний успех. Эта чудесная, волшебная опера все ещё на слуху в королевских дворцах Франции, маэстро. Нет, Герр Сальери, я не считаю, что вы плохой композитор. Вы, кажется, всегда сравниваете себя с другими, особенно с этим юношей, Вольфгангом Моцартом. Но вот что вы, кажется, забыли, это то, что вы сам — композитор известный и уважаемый. Ваша музыка почитается и славится людьми даже за пределами нашей милой Европы. Ваши композиции будут помнить ещё долгие годы. Когда Герр Гассман, царство ему небесное, вернулся вместе с вами от Герра Мочениго, он сказал мне: этот мальчик ещё прославится, он будет творить великие дела, он поднимется выше остальных, и вся Вена будет для него, как на ладони. Он будет одним из величайших композиторов этого времени. Нет, я не считаю, что вы ужасный или плохой композитор, мой герр. Я думаю, что вы скромны, талантливы, и вы призваны, чтобы изменить эту жизнь. И тогда Сальери сделал то, что, наверное, не делал последние лет пятнадцать своей жизни. Он встал и обнял мужчину. Дворецкий был действительно удивлен таким резким порывом нежности от хозяина дома — Антонио Сальери не любил показывать кому-то свою слабость. Он смягчился, когда вдруг вспомнил того пятнадцатилетнего мальчика и его первый сердитый взгляд в сторону Лукаса, его первое разочарование и первый успех. Мужчина не раз подвергал свой талант и свои достижения сомнению. Это было необычно для него — впадать в чувства, особенно учитывая то, что хозяин не имел много друзей, чтобы располагать к ним свое доверие. Сальери отпустил мужчину, и тот первые за долгие годы увидел, как искренняя улыбка появилась на лице черноволосого. — Ваши слова греют мое сердце, Лукас. Он взял чашку чая, осушил ее, съел свой сэндвич и вернул поднос дворецкому. Внутри него наконец-то царили покой и удовлетворение. — Я задержусь очень надолго сегодня. Мне ничего больше не потребуется. Лукас кивнул и направился к выходу, но перед самой дверью обернулся: — Мой Герр, может быть, принести вам ещё одну ленту для ваших волос? Это замечание мужчины будто отрезвило его; на момент, лишь на момент он сумел забыть, что с ним произошло. Он провел рукой по волосам, и холодок прошёл по его спине, когда он вспомнил, как Моцарт украл эту ленту и вспомнил, как реагировало на это его собственное тело, вспомнил свои сны. Странно, но в этот раз он не почувствовал ни раздражения, ни тревоги. Исчез хаос и успокоилась буря эмоций внутри. Он был спокоен, безмятежен, позволяя правде открыть то, что он прятал от самого себя все это время: он хотел этого. Он хотел этого больше, чем чего-либо ещё на свете. Возможно, он хотел этого с самого начала, с того момента, когда услышал его музыку в первый раз, с момента, когда боль стала для него самым приятным чувством, что он когда-либо испытывал. Больше не было смысла противостоять этому. — Да, пожалуй… Лукас? Можете подготовить экипаж? Я еду кое-куда сегодня. Хороший слуга знает, что все должно быть сделано вовремя. Хороший слуга никогда не задаёт вопросов. Пятью минутами позже, когда Сальери спустился вниз, все уже было готово. Дворецкий подал черноволосому пальто и красную ленту, о которой тот просил. Хороший слуга работает рассудительно и без промедления и, самое главное, хороший слуга никогда не осуждает. Сальери отказывался думать хоть о чем-то до своего прибытия. Думать и, главное, обдумывать, — это могло бы снова изменить ход его мыслей. Он выбрался из экипажа. На месте ему вновь открыл тот молодой светловолосый слуга и с улыбкой пропустил его внутрь. — Добрый вечер, Герр Сальери. Приятно видеть вас здесь сегодня. Композитор окинул его взглядом. В этой фразе будто бы скрывался какой-то намек, но слуга ничуть не преувеличивал, улыбнувшись ему. Сальери взошел по лестнице вверх, чувствуя себя так, будто знает эту дорогу всю свою жизнь. Преодолев коридор, он остановился прямо напротив двери. На миг его снова захватили сомнения. Нет, покачал головой он, ему хотелось этого. Всегда хотелось. Сердце сильно билось в груди, но он открыл дверь. В комнате было куда больше света, чем в прошлый раз — повсюду зажжены свечи, занавески подняты. В этот раз он остановился, чтобы оглядеть её; пара книжных полок рядом с высокими окнами, а посередине стоит диван из красного дерева с красной бархатной обивкой. Моцарт сидел на нем, запустив руку в свои волосы, а в другой держа перо и царапая им ноты на белом пергаменте. Рубашка его была расстегнута, жилет куда-то исчез. В тусклом свете свечей его кожа казалась почти бронзовой. Тут же заметив его, композитор поднял глаза; его губы расплылись в усмешке. — Рад, что вы решились на это, Сальери. Он поднялся, двигаясь так же плавно, как и всегда. Перо и бумага были убраны в сторону, и он приблизился к мужчине. Сердце старшего обрело спокойствие, и когда виртуоз встал прямо напротив него, чтобы взглянуть в самые его глаза, Сальери почувствовал умиротворение. Мужчина окутывал его взглядом, освобождая от стыда, освобождая от всей вины. Его тело было ослаблено, и рука Моцарта приблизилась к его лицу, гладя его по щеке. Внимание Сальери вдруг привлекла одна деталь: запястье мужчины обвивала принадлежащая ему черная лента — самая, украденная ранее. Но череда этих мыслей оборвалась, когда пальцы начали скользить по его бороде, подбородку, контурам лица и остановились на затылке. Он наклонился к Сальери так, чтобы их лбы соприкоснулись, и тот полностью подчинился этому движению гениального композитора. Моцарт медленно прикрыл глаза — и Антонио сделал то же самое. — Спасибо. И это было всем, что сказал младший. Признание. Они оба открыли глаза. Моцарт отступил на пару шагов назад: — Реквием. Скажете реквием — и все прекратится. Сальери кивнул — он понимал. Моцарт искренне улыбнулся ему и опустился в кресло. — Раздевайтесь. Старший снял с себя сюртук и повесил его возле двери. Он начал медленно расстёгивать пуговицы на камзоле. Глаза Моцарта смотрели так, словно он уже был раздет ими догола. Он справился с черной брошью и тут же принялся за рубашку и платок на своей шее. Взгляд мужчины обжигал и заставлял сердце учащенно биться. Рубашка упала с его плеч на пол. Он стянул туфли и развязал чулки. Ноги коснулись мягкого ковра, чужого ковра, чего никогда не случалось с ним ранее. В любом случае, ощущение отличалось от ему привычного. Его руки с лёгкой дрожью переместились на брюки. Сальери улыбнулся где-то внутри себя: терпение никогда не было его достоинством. Пуговица за пуговицей, он чувствовал, как напряжённо смотрит на него Моцарт. Казалось, тот не хочет упустить ни единого движения его рук. Сальери знал, что взгляд этот не оставил его самого равнодушным, и когда ему удалось освободиться от брюк, его растущая эрекция была уже хорошо различима. Щеки горели огнем, и он отвёл взгляд от австрийца. Сальери стеснялся. Это был первый раз, когда он предстал перед кем-то совершенно обнаженным в такой прекрасно освещенной комнате, но спокойствие Моцарта заставляло успокаиваться и его самого. Медленно, но он осмелился заглянуть в глаза мужчины вновь. Они выглядели возбуждёнными. Захваченными. Ожившими и, возможно… Даже нежными? Сальери чувствовал себя добычей, которая сама идёт в лапы охотника, обрекая себя на верную смерть. Моцарт теперь был сзади, и он закрыл глаза. Пальцы начали скользить по его рукам, плечам, заставляя кожу покрываться миллионами мурашек. Когда чужая рука легла на его затылок, самая настоящая дрожь прошла по всему телу. Он хотел покориться ей, отдаться полностью, окунуться в это чувство с головой. Когда пальцы потянули за красную ленту в волосах, его хвост распустился, и тёмные пряди теперь спадали ему на плечи. Руки гладили, ласкали каждый сантиметр его тела, заставляя трепетать, даря несравнимое ни с чем ощущение тепла прямо под кожей. Он не сдержал вздоха — ему было так хорошо. Молодой человек прижал его к себе спиной. Воздух застрял в горле, не давая вырываться даже стонам, а внизу все словно горело огнем. Он чувствовал, каким крепким становилось его собственное возбуждение. Голова шла кругом. Моцарт указал ему на свои руки, где в пальцах одной из них была потерянная красная ленточка. — Свяжите их. Сальери бережно взял его ладони в свои. Он развязал узел чёрной ленты вокруг запястья, мягко кладя её в другую руку композитора, и вскоре обе ленты были связаны им в одну. Молодой человек отступил на несколько шагов. Сальери понял и закрыл глаза, когда шелк коснулся его век. Моцарт завязал два конца у него на затылке, так туго, что мужчина выдохнул — когда нет возможности видеть, каждое касание чувствуется сильнее, особенно, когда твои плечи целуют. — Вы несомненно прекрасны, Сальери. Отпечатки этих губ заставляли его пылать. Хотелось чувствовать все больше и больше; он расслабился в объятиях тёплого и возбуждающего тела сзади, и резкий аромат окутал его полностью. Моцарт схватил его запястья, прижимая их к его груди и тем самым полностью обретая над ним контроль. Он был в безопасности. И это было лучше всего на свете. Когда мужчина прижал его к себе, он обнаружил, что лежит теперь головой на плече Моцарта, и не смог сдержать ещё одного вздоха. И вот эти губы вновь касаются его мягкой кожи, а руки оставили его собственные и теперь ласкают его талию, бедра и живот. Он почти льнул к этим касания сам, чувствуя, как сгорает изнутри. Моцарт отступил от него, и Сальери почти взвыл от утраченного чувства близости. Молодой мужчина встал прямо напротив него. Ловкие пальцы схватили его запястья, и их кожи коснулся мягкий шелк: теперь их тоже стягивал крепкий узел. За этим последовал сильный рывок, и стон слетел с его губ прежде, чем он смог сдержать его. Разум поглотила тьма, все заволокло туманом, и это чувство, чувство ограниченности, связанности никогда не доставляло ему такого удовольствия прежде; и даже если он не был так возбужден до этого, то сейчас был, целиком и полностью. Его дыхание сорвалось, когда Моцарт с силой дёрнул за шёлковую ленту ещё раз. — На колени. Он исполнил приказ и опустился на мягкий ковер, теряя всякую власть над своим телом. Мужчина встал рядом; он завязал два конца шёлковой ленты в бант, затем приблизился, держа его за шею с обеих сторон. Сальери глубоко вдохнул, когда большие пальцы погладили его по подбородку, окрестили челюсть и остановились на уголках его губ. Рука композитора, касающаяся его лица — это было так… Ново. И так интимно. Моцарт надавил большим пальцем на его влажные губы, заставляя того приоткрыть их. Если бы тот мог видеть его лицо, он бы увидел, как глубокие тёмные зрачки вдруг стали прикованы к нему, неотрывно следящие за его движениями; пальцы исчезли, и теперь Моцарт прижался к нему своими губами, тепло, вежливо, почти маняще, донося до разума маэстро некое осознание — именно об этом он и мечтал. Чем ближе был Моцарт, тем сильнее шла кругом голова, и тем сильнее он пьянел. Пьянел от всего. И ему хотелось все большего, и когда мужчина вновь наклонился к нему, он тут же поддался. Касание языком о язык — и он стонет от того, каким страстным и грубым был мужчина, и как они оба, кажется, сходили с ума. Моцарт изучал каждый уголок его рта, проводя языком по губам, все больше и больше впиваясь в них с каждой секундой. Руками он потянулся к его волосам, и дёрнул за пряди, убеждаясь, что узел завязан крепко. Сальери вскрикнул, окончательно теряясь в этом поцелуе, пока мужчина не отстраняется. Снова рывок за волосы, и он задыхается, стонет так громко, как сам от себя не ожидал. Мужчина переместился на его шею, терзая её, зализывая, снова кусая и целуя ключицы, плечи, срывая с губ того уже не стон — о, нет, это был настоящий рев желания и отчаяния. Удовольствие, которым он был так сражен, заставляло неконтролируемо извиваться и двигать бёдрами. В этой сладкой пытке его губ, в его крепко связанных запястьях было что-то, что сводило его с ума. Он шумно и коротко глотал воздух, отчаянно нуждаясь в ласке. — Пожалуйста… Он выдохнул. — Маэстро. Моцарт прекратил это мучительное издевательство и поднялся на ноги. Сальери поднял голову. Господи, он был сам не свой, был ужасно, ужасно возбужденным и сбитым с толку. Он знал, к чему ведёт Моцарт, и когда тот начал расстегивать пуговицы на брюках, непроизвольно облизнул губы. Рука мужчины легла на его затылок и направила к твёрдо стоящему, набухшему члену. Сальери коснулся губами кончика, слизывая с него солоноватую капельку предэякулята — и этот вкус, его вкус был сказочным. Связанными руками он взялся за основание, высунул язык и прошёлся им по всей длине горячей плоти. Его погладили по голове — хозяин был явно им доволен; это заставляло стараться ещё лучше, добиваться все большего и большего поощрения. Он потянулся языком к члену вновь, лизнув его от основания к кончику и вновь пробуя его вкус. Одной рукой Моцарт тоже сжал свой член рядом с его руками, а та, что была на его затылке, подтолкнула вперёд; головка снова оказалась приставлена к его губам, прежде чем он смог принять её внутрь. С губ его Маэстро сорвался стон. И Сальери нравилось это; нравилось то, как ощущается плоть во рту, нравилось надавливать на неё языком и прижимать сильнее. Он медленно позволил ей проскользнуть глубже, сильнее сдавливая член у основания. Он стал чуть посасывать головку, и Моцарт вдруг дёрнулся вперёд, заставляя Сальери почти взвыть. В нем будто бы пробудился новый, до этого неизвестный ему голод, и он снова двинулся по стволу вниз, языком прижимая член к своему нёбу. Маэстро резко выдохнул, когда он поднялся и насадился ртом снова, пытаясь держать темп. Это только ободрило его — он делал все правильно. Вскоре Моцарт запустил обе руки в его волосы. Сальери знал — тому было трудно не начать двигать бёдрами навстречу. Он набрал скорость, и его Маэстро ахнул — он был уже почти на пике. Мужчина обхватил головку губами, облизнув её, и начал быстро двигаться, вбирая член на всю длину. Моцарт зарычал и, сделав несколько последних грубых движений, кончил в его рот, ногтями впиваясь в кожу на его голове. Сальери пытался проглотить все до последней капли, но поперхнулся, и семя пролилось с его рта. Молодой человек улыбнулся, снял с себя рубашку и поцеловал Сальери в губы, прежде чем проникнуть в его рот языком, пробуя самого себя на вкус с губ мужчины. Тот не смог сдержать стона, когда юноша провел рукой по его подбородку. Маэстро толкнул Сальери на спину и сам навис над ним, плечами оказавшись на уровне его головы. Тот уже успел забыть, как покалывало в его коленях, когда тёплая рука провела по его бёдрам и животу. Он вдруг задышал с трудом, понимая, насколько был возбужден все это время, и положил связанные руки себе на грудь, чтобы освободить тому больше своего тела. И тогда Моцарт снял с его глаз повязку; он заморгал — все вокруг было размытым, свет бил в глаза, но мужчина напротив был узнаваем. Моцарт обхватил его член рукой, заставляя мужчину выгнуться, задыхаясь сильнее, чем когда-либо. Ему оставалось совсем немного, так чертовски немного. Большие пальцы растирали капельки смазки по его головке, и он извивался всем телом, дёргался в поисках большей ласки. Маэстро взял медленный, слишком медленный темп, двигая рукой по всей длине и слегка изворачивая её, когда поднимался наверх. Сальери рычал, стонал, уже почти умоляя — он был так близок к разрядке. Один поцелуй в лоб — и он кончил, сильно и долго, всем телом содрогаясь в спазме, в блаженных судорогах удовольствия. Во рту очень пересохло, и дыхание было прерывистым. Он даже не знал, что заставило в этот момент слететь с его языка то, что он скрывал в глубине своей души все это время. — Ваша музыка… Она прекрасна. Эти слова не удивили молодого человека — он лишь улыбнулся, видя, как капельки застыли в уголках карих глаз. Тот шумно выдохнул, пытаясь сдерживать поступающие к горлу слезы. — Всё в порядке, Сальери. Он даже не успел закончить, как мужчина повалился на него, сотрясаясь в беззвучных, отчаянных рыданиях, в плаче своего поражения. Моцарт устроился так, чтобы тот головой мог лечь на его колени — он знал, что так тому будет легче, — и развязал узел, стягивающий запястья мужчины. С облегчением старший обхватил его за талию, вцепившись крепко-накрепко, будто в последний раз. Он плакал и кричал до хрипоты, до самой последней капли выплескивая себя наружу, пока что-то внутри наконец не щёлкнуло. Он предстал теперь перед композитором таким, каким он был — испуганным, изломанным, беспомощным и инертным. Молодой композитор нежно улыбнулся. Сев, он достал из-под кровати шерстяное одеяло, чтобы укрыть мужчину — почти все свечи в комнате догорели, и очень скоро должно было стать холодно. Легонько играя с его прядями, он ещё долго не говорил ничего, давая итальянцу успокоиться и прийти в себя. Его дыхание постепенно становилось ровным и тихим, слезы высыхали на щеках. Когда Сальери хоть немного стал различать мир вокруг, он поднял глаза и смог увидеть лицо того, чьи пальцы сейчас перебирали его волосы. Он убрал свою руку с талии композитора и прикоснулся ею сначала к его волосам, потом к щеке, будто чтобы убедиться, что тот был реален. Младший аккуратно протёр платком уголки его губ. — Можете лечь на спину? Мягкий, спокойный голос. Мужчина повиновался ему и послушно перевернулся, все ещё укрытый одеялом. Младший встал, чтобы снять с себя остатки одежды, уже совсем не беспокоясь о собственной наготе. Он подошёл к креслу и, взяв с него большую бархатную подушку, вернулся. Сальери немного приподнялся, чтобы можно было подложить её под голову, и понял, что Моцарт все ещё улыбается ему. Тот устроился рядом, заключая его в объятья и перетягивая одеяло на них двоих. На короткий миг настала тишина. Сальери положил голову на плечо молодого человека, и лежал так, уже почти успокоившись. Почти. Желание сбежать ещё скреблось где-то внутри, шёпотом говоря — это неправильно. Это плохо, это отвратительно, Господь всемогущий, что же он наделал? Моцарт мгновенно прочитал его мысли, поняв, к чему все идёт, и начал — тепло и спокойно: — Послушайте, Сальери. Сегодня вы открылись мне так, как ещё никому до этого не открывались. Вы отдали себя мне, как бы вы ни были самому себе ненавистны. Вы боитесь себя, боитесь быть недостаточно хорошим и мучаетесь, причиняете себе боль из-за этого. И пока вы думаете так, я вижу вас совсем иначе. Я вижу мудрого, уважаемого, талантливого, заслуженно известного как здесь, так и за пределами Вены человека, я вижу его труды — плоды тяжёлой работы и ясного ума, я вижу капельмейстера, необычайно одаренного и счастливого. Я бы не задумываясь поменялся с вами местами. Но вы позволяете темноте помыкать вами, как она хочет, вы остаётесь в моей тени и не замечаете, как выцветаете сами. Однако сегодня… Сегодня вы были достаточно сильны, чтобы я увидел вас настоящего, и я не разочарован — вы не разочарование, и никогда им не были. Вы, без сомнения, один из величайших композиторов нашего времени. И Антонио не знал, что ему говорить или чувствовать. Всё это звучало так фальшиво и неправильно в его голове. Какая-то часть него шептала — все это обман, который он выдумал сам. А другая упорно надеялась, верила — это правда. Он нахмурился. — Могу ли я верить хоть единому вашему слову? Мужчина усмехнулся, подняв брови. — Я всегда говорю то, что думаю. Сальери не ответил. Прямо сейчас было легче не противиться этим словам — не думать и не обдумывать, а отпускать. — Что будет дальше? С нами? Ухмылка снова появилась на лице того. Моцарт коснулся губами лба мужчины и посмотрел ему прямо в глаза. — Судьба решит это за нас. Но знайте — я был бы не прочь увидеть вас вновь.