Давно не виделись, Чуя

      Дазая больше нет.       Точнее, то, что осталось от человека, которого Чуя некогда называл напарником, нельзя было назвать чем-то живым.       Вот уже более года в Особом отделе по делам одарённых города Йокогамы, в специализированном медицинском центре, подключённый к сотне приборов и под неустанным наблюдением сотни специалистов, лежит он — одарённый, что принёс в жертву и себя, и свою способность, и своё будущее. Он был жив и дышал. И это всё, что пока ещё выдавало в нём человека. Он смотрел перед собой, но не видел. Его слуховые и сенсорные чувства были в норме, по словам всё тех же специалистов, но он не реагировал. Будто бы навеки лишённая души кукла.       Год назад этот чёртов русский безумец, Достоевский, в очередной раз вступил с ними в конфликт. Его цель — уничтожить всех одарённых мира, и началом своего пути он неизменно выбирал Йокогаму. Кто знает, где он достал того парня, из-за которого и начался весь этот хаос, но уничтожить он смог только одного одарённого — Дазая.       Тот парень, чьё имя позднее было засекречено всё тем же Отделом, обладал редкой способностью — увеличивать мощность способностей прочих одарённых. Вроде бы даже в определённом радиусе. Правительство Японии совместно с армией в это время занимались разработкой специального препарата с тем же эффектом — сыворотки, что многократно усиливала мощь военных одарённых.       Как Достоевский сумел достать образец, выяснить так и не удалось. Но никогда ещё устраиваемые им террористические акты не приобретали таких масштабов. Он ввёл сыворотку тому одарённому и способности всех прочих начали сходить с ума на территории всей Йокогамы и прибрежных городов.

***

      Перед глазами плыло, а гравитация не слушалась, в ушах стоял ужасной силы звон, и всё, что мог тогда Чуя, это сдерживать так и напрашивающуюся активироваться Порчу. Ему казалось, что, вот ещё немного, и собственная способность разорвёт его на части. Всё вокруг подверглось действию Смутной печали: целые куски здания огромными глыбами откалывались и летели вниз, принося невероятные разрушения территории и инфраструктуре города. Те обломки, что падали на него самого, за секунды расщеплялись уже выходящей из-под контроля Порчей — сжатыми чёрными дырами, после соприкосновения с которыми не оставалось ничего. Краем глаза он видел, как на той стороне улицы, согнувшись в три погибели, своей способности сопротивляется Акутагава: чёрные лезвия хаотично вились вокруг, рассекая на кусочки всё, до чего могли дотянуться. Какой-то парень, очевидно от чего-то убегая, случайно попал в радиус действия и тут же превратился в фарш, отчего самого Чую чуть не стошнило. Или то было из-за борьбы с собственными силами?       В те минуты он вообще мало что понимал. И сколько длилось это мучение, уже и не задумывался, всё больше напоминая самому себе заточённого в нём Арахабаки — существо без мыслей, без желаний, без самосознания. Таким после стал Дазай.       Пытка закончилась мгновенно, возвращая способность мыслить и успокаивая дыхание. Тогда он перевернулся на спину, чтобы убедиться, что всё ещё здесь, ещё жив, что голубое летнее небо над ним продолжило своё существование. Но голубое небо оставалось таковым по иной причине: чёрный дым от пожаров, смог от заводских труб и редкие облака практически полностью перекрывались сотнями бело-голубого сияния лент с письменами, таких знакомых, что ясность в сознание вернулась моментально, вынудив преодолеть охватившую его дикую слабость и подняться с земли.       В эту секунду Чуя без труда смог определить ту часть города, откуда ввысь поднимались отголоски способности его бывшего напарника. Он тут же попытался поднять себя в воздух с помощью гравитации, но сколько усилий ни прикладывал, ничего не срабатывало. Тогда он, превозмогая ломоту в ногах, побежал в сторону лежащего на земле Акутагавы, тут же за локоть вздёргивая лёгкое тело над землёй, и они бежали дальше уже вдвоём.       Он не помнил, что именно тот говорил, но, кажется, тоже догадался, что спасло их обоих от саморазрушения.       Когда выбрались на площадь перед зданием мэрии, чуть не ослепли от яркости огромного столба света, поднимающегося от земли и уходящего далеко ввысь. Чуя подбежал ближе и лишь тогда с трудом, жмурясь от ослепительных вспышек, сумел разглядеть в самом центре этого сияния лежащего, корчащегося от невыносимой боли человека.       — Дазай! — выкрикнул он тогда, не слыша самого себя и тут же ринувшись вперёд.       — Стой! — перехватил его за руку один из детективов, Куникида, кажется. — Смотри, — сказал он, указав пальцем на какого-то парня в стороне, над которым суетились люди в белом.       Тот кричал так громко, что перекрывал крики даже чёртова Дазая, что сейчас лежал в центре этого сияния. Чуя присмотрелся получше и понял, что у парня идеально ровными срезами отсечены рука и нога, будто бы Акутагава постарался.       Неужели всё дело в сиянии?       — Тебя убьёт, — подтвердил его слова угрюмый детектив.       И всё, что оставалось им тогда — это несколько бесконечно долгих, невыносимых минут наблюдения за страданиями их общего напарника. Сколько он лежал там, дёргаясь, будто в конвульсиях, вопя от дикой боли, испуская из собственного тела ленты обнуляющей способности? Эта пытка и невозможность помочь были попросту невыносимы.       И в миг, когда всё закончилось, Дазай лишился самого себя. Дышал, но не видел, не слышал, не ощущал, не шевелился. Люди в белом принялись немедленно оказывать помощь, а дальше… Дальше всё как в тумане.       Только ещё через неделю боссу, Мори Огаю, удалось узнать из первых рук, что Дазай добровольно позволил вколоть ту сыворотку себе, чтобы прекратить всеобщее безумие способностей. Он позволил собственной силе выйти из-под контроля, чтобы спасти город и других живущих в нём одарённых. Он принял столь ненавистные мучения на себя, чтобы все продолжили жить.

***

      Чуя спустился на лифте в недра медицинского центра Особого отдела: ещё год назад ему достали пропуск благодаря старому знакомому — Сакагучи Анго. Прошёл длинными безликими серыми коридорами, представлявшимися ему бесконечным лабиринтом, и выбрался, наконец, к единственной нужной металлической двери в конце. Приложил карту к терминалу, и дверь бесшумно отъехала в сторону. Ещё несколько проходных помещений под давно привыкшими взглядами лабораторных сотрудников, этих крыс, из-за которых вообще всё это случилось, и вот он вышел к палате «героя», как величали его по всем телеканалам ещё добрые полгода после того инцидента.       Герой. Подумать только, Дазай Осаму — герой Йокогамы. Аж сплюнуть захотелось. Но он сдержался и направился к единственной постели в этой огромной палате.       — Привет, ещё не помер? — усмехнулся он.       Дазай лежал тут как обычно и смотрел в потолок тем же отсутствующим взглядом, совсем не среагировав на появление Чуи, отчего сердце внутри готово было разорваться на части, как его тело под действием способности целый год назад. За целый год Чуя остался единственным, кто продолжал навещать этого идиота исправно раз в неделю. Все прочие же… Все смирились. Махнули рукой, пока стервятники Особого отдела держали Дазая живым вовсе не из чувства долга, а из научного интереса. Да, им просто было интересно выяснить, куда же делась его личность после всего, когда организм и мозговая деятельность пребывали в полном порядке.       Но время шло, а Чуя уже начал терять последние крохи надежды, что вот однажды, вот в следующий раз он войдёт в палату, и ответом ему будет не тишина, но хотя бы одно только «Давно не виделись, Чуя», сказанное таким привычным, но уже почти позабытым озорным голосом.

***

      — Давно не виделись, Чуя.