В его сердце вновь начала расцветать надежда —
этот неуничтожимый сорняк человеческой души.
Стивен Кинг, «Противостояние»
Чего было меньше всего в Энни Леонхарт, так это глупой сентиментальности. Меньше, но она была. Порой, когда становилось совсем уж невыносимо тяжело и горестно, только это приторное свойство психики и спасало. Энни в такие моменты будто ложку сахара ела: и вроде сладко, но коришь себя за нелепый поступок.
Конечно, позволяла себе она такие слабости в своём стиле: молча и внешне безразлично. И окружающие часто и не замечали ничего. Но внимательный взгляд и острая наблюдательность могли бы зафиксировать всё: и как Энни, приостановившись лишь на секунду, разглядывала пышные платья в витринах; и как на ярмарках, которые были редким и экзотическим явлением, подходила к лавке с дешёвыми безделушками, пальчиком перебирала колечки, казалось, совершенно без интереса; как еле заметно приподнимались уголки её губ, когда она откусывала дольку шоколадки, на которую решила потратить накопленные копейки солдатского жалования.
Дьявол кроется в деталях, но в данном случае в деталях была подлинная Леонхарт.
Они так одушевляли эту девушку с бесстрастным лицом и пустым взглядом, что у её знакомых частенько случался когнитивный диссонанс. Вот она, холодная, вялая, отрешённая Энни, словно неживая, а тут она тихонько и по-детски улыбалась купленному зубному порошку её любимого вкуса, лимонного, который наконец-то появился в продаже.
В этих маленьких слабостях Энни было больше человеческого, чем в свойственных людям больших и тяжёлых пороках.
Порой Энни не понимала себя. Почему ей,
солдату воину, сильному, закалённому и непоколебимому, иногда хотелось кричать о том, что она просто чёртова девушка, нежная и ранимая, чувственная и хрупкая? Что за ерунда, что за клише?! Пусть такие подделки глупо хихикают над шутками кавалеров или с театральными вздохами падают в обморок по любой мелочи. Настоящая Энни не такая… правда ведь не такая? Слабости, ох уж эти маленькие крысята, что вечно шебуршат внутри ветхих стен домов, так и норовя вылезти. И, бывает, у них это выходит!
Когда раньше в речи Энни проскальзывала ерунда из ряда розовых соплей, совсем уж нежданный гость, вырвавшийся с языка девушки, она сильно, до крови, кусала себя за щёку. Но со временем всё как-то изменилось, и, подумать только, но кажется Леонхарт слегка спустила повода и расслабилась, позволяя время от времени глупостям заполнять эфир, почти даже не ругая себя за это. Или это крик о помощи? Вопль с отчаянной просьбой о спасении, что она пыталась передать
врагам людям, которым стала доверять? Желание снять хомут, перестать лгать, начать без хаоса мыслей засыпать по ночам, возможно, даже стать милой глупышкой, что радуется сегодняшнему солнцу, — Энни хотела быть
нормальной, не человеком-маской, не человеком-воином. Хотелось убрать всё лишнее после дефиса и стать
человеком.
Временами хотелось сделаться такой слабой и бесполезной, чтобы все от неё отстали к чёртовой матери. Что бы от неё взяли тогда? А ничего, и Энни бы со спокойной душой
зажила. Не боролась, не выживала, а просто взяла и начала жить. Пусть бестолково, зато, пребывая в пузыре из идиотской наивности, она могла бы с лёгким сердцем смотреть на людей вокруг, без безмерной боли, горечи и орущей совести.
Блаженное незнание было даровано так многим, и этими многими совершенно не ценилось.
В Энни жило так много противоречий, что в этом лабиринте парадоксов можно было бы легко потеряться. Взять хоть вечную борьбу прожжённой фаталистки и инфантильной мечтательницы. Эти две дамы вечно затевали дискуссии о высоком, но никогда не приходили к консенсусу. Однако этого не требовалось, ведь их вечный спор был своего рода свободой для девушки. Она могла
выбирать! В отдельных случаях нужно было собрать всю себя в кулак, вздохнуть посильнее и вспомнить, что терять было нечего, что впереди пара лет жизни, которые следовало бы потратить с умом; а подчас надо было посмотреть на бескрайнее сапфировое небо, проследить взглядом за птичьим клином, подставить лицо тёплым лучам и
поверить в будущее, понадеется на его порядочность, и что оно не подведёт; что все старания, вся боль, слёзы, истерики, бессонные ночи,
утраченная жизнь вознаградятся; что счастье там, впереди; что за баррикадами и осадами, за пулемётной очередью и обескровленной от взрывов землёй, за стенаниями и мукой есть жизнь.
А потом Энни вставала и шла вперёд. Её выдержка порой и саму девушку поражала. И злила. Не будь её… ах, ну это уже другая история. А в этой ветер бил в спину и гнал вдаль, за завесу непостижимого, таинственного и желанного будущего, в непознанное грядущее, о уродстве и красоте которого спорили Фаталистка и Мечтательница. Но обе они имели место быть, и пока Энни сама не разведает эту загадку, она будет двигаться дальше.
Были бы силы всегда так думать…
