Змеич

Ударяли к вечерне, басы рокотали в терцию, с темноглавых соборов янтарным стекал закат. Честь и слава царице с её долгожданным первенцем, а надёже-царю — благоденствия на века. С золочёных крестов наземь падали стрелы-отсветы, над домами стелился вороний печальный клич. Родовитым гостям пировать допьяна и досыта, а мне петь над чужой колыбелью и слёзы лить. Голосок мой надтреснут и песни мои натужные, лишь в глазах водянисто-зелёная хитреца: отчего краснолицее солнышко в белом кружеве непохоже на мать и осанистого отца, почему в тесной горенке жарко, как будто в кузнице, к стенке сумрачным ликом повёрнуты образа? Говорят, государь выпускать должников и узников из острожных темниц ради праздника приказал, разрешил иноземным купцам торговать беспошлинно, повелел не браниться и ссоры не затевать... Мои сказки рассыпчатым вымыслом припорошены, что ни слово — тугая звенящая тетива. В каждом слоге мерещится гулкий воскресный благовест, нарастающий ропот и детский щемящий всхлип; я баюкаю сладко, журю озорно и ласково, под ресницами - мякоть крушины и спелых слив. За узорным оконцем весь свет первой вьюгой выбелен, скрип полозьев двоится в ушах и уходит вдаль. Моя радость, ты спишь и не чуешь своей погибели: в этом мире людей ты не выживешь никогда, не срастёшься душою с родителями суровыми, вертикалью зрачков отпугнёшь от себя родню, но из всех, что зовутся двуногими, теплокровными, ты признаешь и даже полюбишь меня одну. Я сотку тебе кожу и в сердце волью сочувствие, дам покладистый нрав, мягкий голос и кроткий взгляд. О тебе будет слава лететь и лететь без устали, крепкий стан обовьют горностаи да соболя. А пока подростай; я твой сон стерегу умеючи, вью из воздуха выдумку, небыль впрягаю в быль. Чтобы скрыть твою суть, я продумала всё до мелочи и прошу в благодарность: не вздумай меня забыть.