Чаровница

Я насквозь тебя вижу, – и удаль твою, и трусость. Помню, шёл ко мне прежде, беспутный и черноусый, шапка лихо заломлена, дым из янтарной трубки словно стан чаровниц – невесомый, пьяняще-хрупкий. Пахло яблочным цветом, настойками и хлебами. Что дарил, не припомню (хотя и дарил на память!), только ласковый шёпот, щекочущий и утробный: "Не пугайся, голубка. Сама не велишь – не трону". Мне бы гнать тебя прочь, рассыпаться под каблуками ядовитым зерном или мелким прибрежным камнем, гнуться гибче плюща, ускользать из твоих объятий, пока воздух вокруг облепихово-ароматен, пока в горнице свет неприветлив, угрюм и мрачен, в дикой пляске глазами высверкивать по-кошачьи, звонче царских ефимков браниться, брехать и хаять, чтобы в полночь сомлеть на груди твоей, затихая. Разбуди меня нежно-раскатистыми словами, расскажи, как любили, как славно казаковали твои гордые предки, укрой от дождей и засух, оберни кем захочешь – надёжным седлом черкасским, позолоченным кубком, стрелой или волчьей сытью; всё стерплю для тебя, свою участь до капли выпью. Впрочем, что это я? Мне ли тешить твой жгучий норов тонким прядевом слов, чудодейственных наговоров, из русалочьих вздохов кроить оберег на счастье, – ты на всякое дело гаразд, на все руки мастер. Под порогом закопан чабрец, зверобой и рута, чтобы ты от меня сам не свой уходил под утро, но вернулся опять через двадцать хмельных рассветов, подгоняемый солнцем и буйным холодным ветром; пегий конь тебя вынесет целым и невредимым из пожарищ в степи, из воды и из гущи дыма, приведёт на подворье из самой кровавой сечи... Что кривишься да хмуришься? – сам за себя ответчик. Буду верной женой, хлёсткой плетью и крепким плугом; всё, что было меж нами, желанный, твоя заслуга, а теперь ты стоишь и бессильные слёзы прячешь. Я отныне твоя... что ж поделать, терпи, козаче!