Небожитель

      Луна пожирает все глаза обращённые к ней. Только блаженные станут ночью смотреть в небо, и только безумцы на Луну. Они все взбудоражены, а мускулы напряжены, венки проступают на лбу и по лицу скатывается пот. Их трясёт, а когда они моргают, отскакивают искры.       У Луны есть трепет, но нет терпения, тогда она покрывается румянцем, приближается и краснеет, отдаёт оранжевым, красным и болезненно молочным оттенками. Дымка, прячущая куражащиеся кратеры, становится морщинистой рукой, сухой, дряхлей, бледной. Длинные чёрные ногти разрывают звёзды, ирония утраты чувства меры, таящегося в юности, как и в столь позднем возрасте, не ускользает от неё.       Руки проникают под тонкую оболочку, звезда ощущается мягкой внутри, словно грейпфрут, скисшие внутренности, не схожие с людскими, ритмически пульсируют, вся оболочка натягивается и из отверстия сочится тухлый сок. Второй властной, ведь закона на неё нет, рукой она впивается в глаза безумца. Рука Луны настолько массивна, что глазное яблоко остаётся на кончике ногтя. Вставляя глаз в увядшую звезду, решимость пожирает ее изнутри, забвение — это новая норма и это никогда не было шуткой.       Слишком юные глаза принадлежат теперь звёздам, а безумец баюкает то, что осталось, и клянётся больше никогда не позволять себе прикасаться к ее божественности, и только если лунный просвет пожелает, он навестит его.