Вишня в розовом цвету

Ты сумасшествие с первого взгляда Ты пахнешь шоколадом Пахнешь как цветы Пахнешь как мечты воплощаемые с нуля Пахнешь как желание чистое животное желание Но ты пахнешь на шестнадцать ты как первое свидание Скриптонит — Космос

      Это Тоякиса. Обычный японский уже не школьник, но все еще девственник. Он омега. Его рост, вес, телосложение и вероисповедание не играют здесь ровно никакой роли, потому что самое главное — от него всегда очень вкусно пахнет персиками. Правда, только если подойти очень-очень близко и поцеловать его за ушком или в другие интимные места. Так ему говорит папа. А папа в плане персиков не одного альфу съел во времена работы хостес в клубе для мощных и крутых самцов, где и познакомился со своим будущим супругом, отцом Тоякисы, — господином Тоясукой. Вот только Тоякиса в плане персиков оказался на самом дне корзинки фруктов — всех разобрали еще зелеными, а его оставили дозревать аж до двадцати четырех.       Обычный, ничем не примечательный, — так о нем говорят альфы. Ни тебе пухлых губ, ни длинных стройных полутораметровых омежьих ног, которые альфы мечтают закинуть себе на плечи, — просто скромный худенький заинька, с бледными водянистыми глазами будто на мокром месте, излишней хрупкостью, остротой ключиц, таких, что можно порезаться и поранить всех вокруг одним только беззащитным видом. Во время учебы Тоякиса скрывал свою принадлежность к богатой семье клана Тоясука, потому что боялся излишнего внимания, и его почти никто не трогал. Никто никогда не признавался гадкому утенку, худому и слабенькому, не под стать другим, волооким и круглопопым омегам, в любви. И так сложилось еще со школы. Тоякиса никому не писал записочки «ты мне нравишься», не дарил шоколад на День Святого Валентина и не ждал после уроков в надежде пойти одной дорогой до дома. Он скорее был как бета, дружил с бетами и тихонечко кушал онигири на перемене, забившись в закуток у лестницы, ведущей на крышу.       Других омег звали в караоке и в парк аттракционов, а Тоякиса Тоясука так и остался девственником вплоть до выпуска, потом так же незаметно отходил шесть лет универа, и вот он, молодой дипломированный и никому не нужный экономист, праздновал завершение первой рабочей недели в компании малознакомых коллег. Две предыдущих он лишь отходил курс по бизнес-поведению, где его научили обмениваться визитками, правильно кланяться и занимать место в лифте согласно своему статусу, поэтому коллег своих Тоякиса пока еще знал очень плохо. И на вечеринке для новеньких его сэмпаи вежливо улыбались, стараясь поддерживать беседу дежурными фразами. А Тоякиса прятался за своими очочками, переживая, не пахнет ли от него слишком сильно — аппетит ближе к течке усилился, и он активно налегал на рамен, в то время как его сэмпаи лишь пили пиво, закусывая кальмарами в темпурном кляре.       — Эй, Тооя! — окликнул его какой-то брюнет. — Чего сидишь скучаешь, давай споем караоке!       Сэмпай подошел к нему ближе, и близорукий Тоякиса разглядел: не брюнет. Просто слегка темноволосый. Тоякиса вздрогнул, когда сэмпай дружеским, но слишком фамильярным жестом закинул лапищу ему на плечо и низким пьяненьким голосом прохрипел прямо в ухо:       — Ты какие песеньки любишь? Подлиннее, покороче?       А потом повел носом возле шеи, и капелька его слюны ошпарила чувствительную кожу.       — Ну надо же! Ты пахнешь так… Вкусно! Омега, что ли? Я думал, ты бета.       У Тоякисы побежали галопы мурашек, но не райского наслаждения, а ужаса, потому что никто чужой и никогда в жизни еще не трогал носом там возле шеи, и этот темноволосый брюнет ему совсем не нравился.       — Доебука, — раздалось сзади строгое. — Разве тебя не учили соблюдать правила приличия? Убери руки и не приставай к кохаю прилюдно, он же новенький.       — Господин Суньхуй! — подскочил темноволосый Доебука. — И-ивините, я немного нажрамшись.       Мужчина, окликнувший приставучего темнобрюнетного волосатого Доебуку, был руководитель международного отдела, китаец Вынь Суньхуй, очень уважаемый человек. Альфа, старше Тоякисы лет на пятнадцать, сказочно богат, идеально сложен и красив, раскос глазами, союзен бровьми и хитер улыбкой. Папа с отцом, узнав, куда устроилось их дитя, мечтали, что Вынь заметит Тоякису и возьмет его под свое шефство, а там и до Суньхуя недалеко. В общем-то, Тоякиса был бы не против, потому что его ни к кому никогда особо не тянуло, даже в дни течки, а папа уже тем временем мечтал нянчить маленьких Суньхуев, причитая, что все ровесники Киса-куна уже родили по десятому разу, а сам Тоякиса все никак не распустит свой бутон и не подарит свою цветущую розу какому-нибудь приличному состоятельному альфе, желательно в кашемировом пальто и с личным водителем. И плевать, что в их клане старшие поколения не особо жаловали китайцев, для отца породниться с кланом Суньхуй было больше деловым интересом, и принципами можно было бы поступиться. Так что Тоякиса вздохнул облегченно и натужно улыбнулся, намеренно пропуская удар сердца, чтобы оно поскорее екнуло и послало в трусики соответствующий сигнал:       — Господин Суньхуй!       — Можно просто Вынь.       — Доумо оригато, я, пожалуй, пойду. Устал и выпил лишнего…       — Это ничего, давай я тебя провожу.       Чужая рука господина Суньхуя мягко легла на плечо, и табун мурашек уже теперь заинтересованно напомнил о себе из глубин задницы. Альфа китайского розлива смотрел на него заботливо и мягко, одними только глазами выдавая странную, не понятную Тоясуке эмоцию. Но стоило альфе провести пальцами по чувствительному месту сзади на шее, Тоякису прошибло до копчика паникой. Он развернулся и низко поклонился, прощаясь:       — До свидания, господин. Желаю вам хорошо провести время.       — До свидания, Тооя-кун. Без тебя оно будет не таким хорошим, но спасибо.       Тоякиса шел по аллее парка к своему дому, подскакивая от радости: на него не просто обратили внимание, но еще и дали понять, что он — особенный. Разве не это ли мечтает услышать от альфы каждый омега перед тем, как подставить попку? Папа научил Тоякису всем премудростям любви, рассказал, как сделать альфе наиболее приятно, язычком и пальчиками, поэтому Тоякиса был очень умелым девственником. В теории. С утра до ночи тренировал мышцы ануса, делая десять подходов по двадцать повторений. Представлял, как брутальный мощный альфа будет скулить от его ласк, рычать в изнеможении, вгрызаться в его плечо и вжимать его в стену кабэдоном, и, пока шел мимо парка, так возбуждался от этих мыслей, что не сразу понял, чем вызвано его состояние. Он остановился посередине безлюдной тихой аллеи, поднял голову к небу и посмотрел на деревья. Лепестки цветущей весенней сакуры падали со скоростью пять сантиметров в секунду. Как бы хотел он сейчас отметить ханами, праздник любования вишневым и сливовым цветением, с каким-нибудь любимым: обнявшись, улечься на пледе под ветвями и смотреть, как быстро и скоротечно облетают с деревьев невесомые лепестки, такие же мимолетные, как сама природа вещей. Вспомнил, как совсем недавно на выпускной цвели абрикосы, а папа фотографировал его в нарядном хакама на фоне университета. У других омег были фото со своими элегантными альфами в стильных пиджаках, а Тоякиса, как обычно, праздновал в одиночестве — уже дома отметил выпуск вкуснейшим раменом и фаллосом крупного калибра, при воспоминаниях о котором у него даже увлажнилась дырочка, а пальцы на ногах поджались. Или не поэтому?       Тоякиса огляделся вокруг, почувствовав на себе чей-то взгляд. Обернулся и увидел, как на скамейке, припорошенный нежными цветочками, лежит бомж. Сакура окрасила в розовый его бороду и трикотажную шапочку. Тоякису окатило запахами свежей выпечки, словно перед ним лежал не нищий бездомный, а сладкая молочная булочка Хоккайдо, и его сердце подпрыгнуло и забилось в горле, когда он понял, что чарующий аромат исходит именно от бомжа. А тот так нагло его рассматривал, будто возлежал не на скамье в парке, а на симпозиуме самых влиятельных людей Японии.       Тоякиса выпрямил спину, как учил папа, и посмотрел на бомжа свысока. Бомж вздрогнул и демонстративно перевернулся на другой бок. Этого Тоякиса стерпеть уже не мог, поспешно шагая прочь по аллее.       Всю ночь он проплакал. Как ему было не плакать: в один и тот же день на него обратил внимание такой уважаемый человек, как господин Суньхуй, и в тот же проклятый день он встретил своего истинного, который оказался бомжом. Не о том он мечтал ночами в своей девственной постели, совсем не о том. И красивый, богатый, успешный Суньхуй вдруг, от слова совсем, показался ему блеклым и пустым на фоне сводящего с ума запаха сладких булочек бомжа. На рассвете, проснувшись от щемящей в груди тоски, Тоякиса сидел на подоконнике, пил голубой матча латте, читал томик Басё и думал о нем. Все в этой жизни вдруг резко потеряло и обрело смысл.       Тоякиса теперь каждый вечер ходил по одной и той же аллее, приглядываясь к бомжу, который лежал на одной и той же скамье. Наверное, Тоякиса мог бы теперь узнать его из тысячи, хотя, как и большинство приличных, уважающих себя бомжей, тот выглядел неприметно, сравнительно чисто, и в его бороде не торчала застрявшая еда. Каждый раз, увидев Тоякису, он отворачивался, будто вид молодого омеги в обтягивающих брюках казался ему отвратительным. Вряд ли он понял, что Тоякиса его истинный, потому что тот почти не пах, а потому альфа смотрел так недовольно, будто омега ему действительно докучал. И Тоякиса убедил себя, что догадка об истинности оказалась ошибочной, когда вдруг заметил, как бомж, сидя на все той же скамье, жует найденный в урне пирожок с начинкой из сладких бобов.       — Нет, подождите, не ешьте это! — омега бросился к нему, отбирая пирожок с прилипшим к обертке окурком и роясь в сумке. — У меня есть бэнто!       Вытащив коробку с обедом, к которому он сегодня не притронулся и который пролежал в холодильнике, вручил ее бомжу. Их руки встретились, проскочила электрическая искра, и Тоякиса понял, что пропал: ни у кого он не встречал таких пронзительно-голубых глаз — настоящая редкость в Японии. Наверное, этот бомж был хафу, наполовину иностранец, судя по длинным ногам, свисавшим со скамейки, и русым вихрам выбившихся из-под шапочки прядей.       — Меня зовут Тоякиса Тоясука, — проговорил он, отдергивая руки и пунцовея от собственной дерзости.       — Приятно познакомиться, Киса-кун. А я Хэруо. Хэруо Сосэки.       Тоякиса забыл, как дышать: обращение по имени было таким фамильярным, но словно родным. Словно этот альфа только что нежно лизнул его в ухо. Сам Хэруо был красив какой-то особенной, бугрящейся красотой. Пусть лохмат, пусть без дорогого пальто и часов «Касио» из новой люксовой коллекции, казалось, его тело выдолблено из чистейшего куска мрамора, его не портила даже шапочка со следами зелени и нечесаная борода, он пах, как настоящий альфа, которого Тоякиса ждал всю свою жизнь. От его близости сладко екало в животе. Чувствуя, как брюки на заднице стремительно увлажняются, Тоякиса подскочил, поклонился и сказал, что ему пора. Ломай меня полностью, хотел добавить он, но вместо этого лишь закатал обратно в рот кончик языка, почему-то вывалившийся на губу.       — Бэнто я заберу завтра! — пискнул он уже на ходу.       Дома, насаживаясь после душа на дилдо, Тоякиса кусал и тут же зализывал пока что все еще свои губы и представлял, как отдается бомжу по имени Хэруо Сосэки на расплющенных под мостом картонных коробках, и от этих грязных фантазий дрожали ноги вместе с мизинцами и пульсировала в ритме влюбленного сердца его изможденная дырочка.       На следующий день, ближе к обеду, Тоякиса снова вспомнил сладостный аромат булочек и почувствовал, как потянуло внизу живота. Простой иероглиф «человек» в его отчете превратился в сложный иероглиф «я бы сейчас дикку о су-у», и он понял, что окончательно влип. Да еще и буквально прилип к стулу, потому что течка началась раньше времени, несмотря на старательно выведенные в календарике кружочки.       — Тооя-кун, не смею навязываться, но если ты в безвыходном положении, я смею предложить свой, — заботливо проговорил откуда-то взявшийся господин Суньхуй.       — Вынь! — воскликнул Тоякиса и в ужасе отпрянул вместе со стулом в другой угол кабинета. — Я почти кончил. Вы что-то хотели?       — Мне послышалось, ты сам что-то очень сильно хотел.       Господин Суньхуй смотрел на него осоловело, отчего-то залившись багрянцем, и Тоякиса понял две вещи: первое — Вынь покраснел не только лицом. Его причиндал выпирал из-под брюк, оттопыривая их до самых колен. И второе: кажется, свое желание соснуть Тоякиса по неосторожности выстонал во всеуслышание. Китайский альфа жадно облизнулся и повел носом, шире распахнул раскосые глаза, являя свету расширившиеся от похоти и вожделения зрачки. Он сделал шаг навстречу слившемуся со стулом Тоякисе, и тот в ужасе заголосил:       — Дамэ-э! Господин, прошу вас, не трогайте меня! Явное несогласие, господин!       — Я не понимаю твой японский. Иди сюда, Тооя-кун. Я помогу тебе закончить.       Тоякиса отлип от стула и выскочил в коридор. Бегом пролетел по лестнице тринадцать этажей вниз — в лифте ехать было опасно, вывалился на оживленную улицу и попытался раствориться в людском потоке. Он, конечно, мечтал о внимании уважаемого альфы, но стоило только этому случиться, вдруг понял, что хранил себя совсем не для него. Серая масса людей толкалась и рычала на него, и Тоякисе снаружи было еще страшнее, чем в офисе. Ворота маленького парка показались для него воротами рая, в которые он облегченно впорхнул, но не успел насладиться радостью одиночества — в затылок яростно дыхнул господин Вынь.       — Тоякиса-а! Не будь ты такой Тоясукой! Иди к папочке.       — Нет! — Тоякиса в ужасе прижал ладошки к щекам и испуганным зайцем затрусил по тропинке.       Лепестки успевшей облететь за неделю сакуры завихрились под ногами розовой дымкой, словно указывая путь Истины. К бомжу! — решился Тоякиса и дал деру в сторону знакомой скамейки. Тот расхристанный и помятый альфа, Хэруо Сосэки, почему-то казался ему оплотом спасения и безопасности. Он был единственным, кто не отреагировал так странно на близость с Тоякисой. А еще при мыслях о нем тугая дырочка то сжималась, то расширялась, будто чувствовала некое предназначение. К сожалению, Сосэки-сан отсутствовал. Точнее, тело его все так же лежало на сиденье, но разум пересчитывал дятлов где-то в разлапистых кронах деревьев. Меж тем похотливый Суньхуй, которого бедный испуганный Тоякиса ну никак больше не мог называть господином, выпростал из штанин свой совсем не китайского производства лингам и принялся делать прямой массаж прямо на безлюдной аллее. Похабно глядя Тоякисе то в один глаз, то в другой.       Близость истинного сделала с омегой что-то странное. Вид восставшей плоти, истекающей смазкой, возбуждал. Он попятился к скамье и хлюпнул попой, упав прямо на спящего Сосэки-сана. Тот вдруг резко подорвался с места, схватил Тоякису и вместе с ним по-военному перекатился вбок, за широкий ствол тутового дерева. Тоякиса только и смог пикнуть, обкончав свои любимые брюки оттого, как сладостно взорвалось оргазмом тело от одних лишь объятий сонного бомжа.       — База! Агент скомпрометирован! — дыхнул альфа ему в ухо, у Тоякисы запотели очки, а шею сковало тугим колечком мурашек. — Ой, Киса-кун… Не может быть, это ты!       — Это я, — подтвердил Тоякиса, хотя был уже сам не свой от подступившего желания.       Сосэки-сан заботливо приложил омегу к стволу, хотелось, конечно, чтобы к своему, но то был только тутовый ствол. Выпрямился во весь свой огромный рост, расправил плечи так, что на бицепсах заскрипела ткань затертого ватника, и попер на похотливого китайца танком.       — Омаэ! Омаэ! Омаэ! — низким рыком громыхнул Сосэки-сан, и у Тоякисы от этого будоражащего голоса затвердели сосочки. — Шел бы ты отсюда, петушок! Заправляй свои мудя обратно в мудяцкие штаны и вали из страны, а лучше — с планеты!       — Да кто ты такой, деревенщина! Прочь с дороги, это мой омега, я его первый нашел.       — Ты его уже потерял, — мрачно улыбнулся Сосэки-сан и сплюнул в весеннюю траву налипший на лицо розовый лепесток. На глаза ему упала черная полоска тени, отчего он стал выглядеть очень опасно.       — Не провоцируй меня, — выкрикнул Суньхуй, грозя ему мизинцем. — Кто ты такой, чтобы распоряжаться его течной попкой?       — Я его истинный. — Сосэки-сан гордо сложил руки на груди и вдруг на мгновение повернулся и посмотрел на Тоякису. В воздухе пронеслась невидимая стрела истинной любви и пронзила грудь. Сердце пропустило удар. Теперь по-настоящему, так, как писали в любовных мангах. У Тоякисы случился Тудум. — И он сам ко мне пришел. Так что с этой минуты я буду беречь Киса-куна, чего бы мне это ни стоило. А учитывая, что твой сын и так обобрал меня до нитки в нашу последнюю встречу, будь проклят ваш клан, уж своего истинного я тебе точно не отдам.       — Ах, то-то я смотрю, твоя морда мне больно знакома! — злорадно оскалился Суньхуй. — Ну здравствуй, зятёк несостоявшийся.       Воздух вокруг них словно стал плотнее, будто вот-вот бомбанет молния и что-то взорвется. За спиной Сосэки-сана словно образовался огромный девятихвостый ёкай, и китаец агрессивной змеей зашипел в ответ. Тоякиса решил вступить в спор, раз уж частично являлся его предметом, а предметом чувствовать себя ему сейчас хотелось меньше всего, ведь больше всего предмет хотелось чувствовать в себе.       — Сосэки-сан… Хэруо… Прошу вас, не ссорьтесь. Мне очень плохо, я хочу домой. У меня нет с собой противотечного. И, кажется, вот-вот пойдет дожжь, и вместе с ним все вокруг окончательно потечет…       Китаец дернулся было в его сторону, но Хэруо резво схватил палку сакуры, другой рукой вытащил девятимиллиметровый ствол из кармана и подскочил к Суньхую, рыча и выставляя руки в защитно-нападающем жесте:       — Уходи. Немедленно. А не то я сам насажу тебя на один из этих стволов.       Китайский альфа ощетинился в ответ, но бомж-сан выглядел так опасно, будто прямо над его головой назревала грозовая туча, Суньхуй попятился назад, споткнулся, перевалился через скамейку, угодив головой прямо в собачью какашку, взвыл что-то на своем мандаринском, а затем ретировался, сверкая пятками и так и не заправленными в брюки мудями. Спустя несколько минут со стороны оживленной дороги возле парка донесся грохот и пронзительный хлопок, взвыла сирена и кто-то жалобно вскрикнул на знакомом диалекте.       — Ты как, Киса-кун?       Хэруо нежно провел пальцами по его щеке, в его голосе не слышалось ни ноты угрозы, но лицо у альфы при этом было такое каменное и квадратное, как надгробие на кладбище Аояма. Ни один мускул не дрогнул, когда в ответ Тоякиса приоткрыл припухшие губы и жадно втянул палец Хэруо в свой похотливый ротик. Но внезапно почувствовал, как у того дрогнуло кое-что внизу, а над их головами громыхнуло, и с неба рухнул дожжь.       — Ах! — воскликнул Тоякиса, когда пальцев Хэруо в нем вдруг стало больше.       Ливень стоял такой лютой стеной, как и члены, которыми Тоякиса и Хэруо прижимались друг другу, намокая все больше с каждой минутой. Все было липкое и влажное насквозь настолько, что было трудно определить, где кончаются воды грозовых туч и начинаются реки смазки возбужденного Тоякисы. Альфа сбросил свой бомжатский ватник и прижался к омеге еще плотнее, целуя его в губы, накрывая их своими, будто одеялом, убаюкивая, успокаивая перепуганного Тоякису.       — Не бойся, Киса-кун, я рядом, — шептал он прямо в рот, хрипло выдыхая. — Я больше никогда не отпущу тебя…       — Ах, я так счастлив! — хлюпал носом и всем остальным Тоякиса, вторя шуму дожжя. — Но почему ты мучал меня, почему ты делал вид, что я тебе противен?       Хэруо нежно огладил половинки ладных омежьих щек, вжимая его в тутовый ствол своим стволом, подул на головку, пытаясь сбить с волос прилипшие сакуринки, и весь будто осоловел. Тоякиса стал смелее и в ответ коснулся пальцами твердых и упругих сосков альфы, таких острых, что о них тоже можно было порезаться, если действовать неаккуратно. Благо, этот мощный, крепкий альфа был очень аккуратный. Они гладили друг друга под ветвями деревьев, не в силах отлипнуть ни на секунду, и шум дожжя поглощал все стоны, которые вырывались из трепетной груди юного омеги, вместе с тяжелым дыханием его верного альфы.       — Киса-кун. Прости. Я был так шокирован, что машинально отвернулся. Я непроизвольно не поверил своему чутью. Думал, в этой жизни уже ничто не сможет сделать меня счастливым. Боялся, что ты испугаешься меня и не станешь даже смотреть в мою сторону, когда узнаешь, кто я… И когда ты подарил мне бэнто… Ох, как же я был счастлив. Так счастлив, что застыл на месте!       — Ш-ш-ш, — Тоякиса приложил палец к губам Хэруо, заставляя замолчать. — Мне все равно, кто ты. Я приму тебя любого. Даже если ты бомж. Я умный, я буду работать экономистом! Все, что мне нужно, — это просто радоваться вместе с тобой каждому новому дню и праздновать ханами, сидя или лежа на скамейке в обнимку. Я так долго тебя ждал, Хэруо… Мой истинный.       По щеке Хэруо покатилась слеза, и Тоякиса успел сцеловать влажную алмазную капельку прежде, чем ее смыло дожжем.       — Киса-кун, я должен признаться тебе.       — Да? Что такое, любовь моя?       — Дело в том, что я… — Хэруо так натужно вздохнул, что у Тоякисы тоже защемило диафрагму. — Я не бомж.       — О, Камисама! А кто же ты?! — воскликнул в ужасе Тоякиса, поскальзываясь на лужах под собой и пытаясь отпрянуть, но разного рода стволы, облепившие его со всех сторон, мешали пошевелиться. — Ты врал мне все это время. Поверить не могу!       — Это правда, — покачал головой Хэруо и, сорвав накладную бороду, выкинул ее в кусты. — Только что вернулся с миссии на Гавайях. И, кстати, там просто рай для бомжей. Но на самом деле… я тайный агент.       — Когда-нибудь я пойму это. Но почему ты…       — Выгляжу как бомж? — горько усмехнулся Хэруо, и Тоякиса густо покраснел. Хотя куда уж было гуще.       — Я пойму и это, если тебе нравится такой стиль в одежде… Мои родители тоже примут тебя любого, ведь мы истинные друг у друга.       И это была чистейшая правда. Обрести Истинную Любовь в Японии, да и во всей Вселенной, считалось наивысшим благом, приравниваемым к обретению бессмертия и просветления. Об истинных слагали легенды: древняя богиня — существо странного пола, коего больше не было среди живших на планете, прогневавшись на глупых альф и омег, что не ценили друг друга, расколола их души на две половинки и разбросала по миру. В каждой паре по твари, сказала она. И все, кроме рассудительных бет, олицетворявших собой головы разума в этом безумном мире, вынуждены были искать свое счастье и мучаться еще сильнее, чем прежде. Альфы насиловали омег, омеги крутили попами перед альфами, одни обвиняли других в своих бедах, и только истинные пары абсолютно точно были уверены, что предназначены друг другу судьбой. Истинным парам благоволило само мироздание.       — Нет, малыш. Зайчик, котик, птичка, рыбка, солнышко, цветочек…       Каждое новое ласковое слово Хэруо закреплял новым поцелуем, а перечислял он их долгие минуты, показавшиеся Тоякисе мгновениями. Исцеловал все лицо, уши и щеки и остановился только, когда закончились слова.       — Божий одуванчик ты мой… Это часть моей работы под прикрытием. Я ловил здесь опасного преступника. Но когда ты прошел мимо, я понял, что должен охранять тебя в этом парке, где полно извращенцев. Поэтому я уволился с работы, незаметно ходил за тобой до дома и провожал утром, а днем ждал тут, пока ты закончишь и пойдешь этой дорогой…       — Ох! Ты сделал это ради меня. Это лучшее, что для меня кто-либо когда-либо делал! — счастливо воскликнул Тоякиса, неосознанно пошевелился и снова кончил прямо в брюки. — Ах!       — Киса-кун.       Потяжелевший взгляд Хэруо говорил лишь об одном: тот еле сдерживается. ***       В метро мощного Хэруо, прижавшего омегу к стене, никто не смел даже пальцем тронуть — он все еще выглядел как бомж и каждый раз, стоило кому-то сделать лишний шаг в их сторону, неистово рычал. Тоякиса смотрел на своего альфу глазами, полными слез счастья, и тихо стонал, чувствуя, как по ноге в ботинок течет тонкая струйка смазки.       — Держись, родной, еще пять станций, — шепнул альфа, и Тоякису немного попустило. Потом каменное лицо альфы с розовым румянцем вдруг стало печальным, и он шепнул снова: — Послушай, Киса-кун. Я должен тебе кое-в-чем признаться.       — Как, опять?! — застонал Тоякиса.       — Дело в том, что я когда-то был женат. Но брак мой был несчастливый, мой муж изменял мне. Наверное, я должен был познать несчастье, чтобы обрести счастье.       — Сук-ка. Понятно.       — Не сердись, пожалуйста… Мой бывший муж отобрал у меня все и сбежал с каким-то толстопузым альфой. Я был глупцом. Думал, жизнь закончилась, и я могу просто помочь своей стране, героически погибнув под шальной пулей… Пока не встретил тебя, Киса-кун. Ты — самое светлое пятно на простыне моей жизни. Я буду ходить с тобой куда скажешь, в океанариум или на колесо обозрения, и рычать на кого только попросишь. Обещай лишь, что мы будем вместе.       Тоякиса не выдержал и разрыдался прямо там, уткнувшись в и так уже мокрую и такую ненужную сейчас одежду на своем альфе.       Оказавшись наконец в квартире, они едва успели разуться и доползти до татами, где омегу скрутило острым спазмом желания — близость истинного, не всунутого в попку члена с каждой минутой была все тягостнее.       — Сэмпай, вставь мне уже! — молил Тоякиса, одиноко и неистово катаясь по полу, как суси без своего тунца, а Хэруо стоял над ним, не зная, с какой стороны начать. Мялся, робко глядя на омегу, вздыхал тяжело и рвано, хотя член его уже выпрыгнул из штанов, встав в боевую стойку и крепко прижавшись к кубикам на животе.       — Киса-кун, я должен тебе кое-в-чем признаться, — наконец родил Хэруо, смущенно пряча глаза под русыми прядями.       — Только не опять! Я уже весь горю. Потом скажешь. Просто трахни меня, — выгибался Тоякиса, проклиная уже всю эту глупую истинность, будь она неладна! Но потом взял себя в руки и посмотрел на Хэруо, поняв, что что-то не так.       — Я все еще девственник, — альфа опустил глаза в пол, и в звенящей тишине было слышно, как страдальчески всхлюпнула попка Тоякисы.       Прилив нежности, который испытал Тоякиса всем телом сразу, накрыл с головой. Его альфа тоже берег себя для любимого! Из последних сил Тоякиса поднялся с пола и крепко обнял Хэруо, и в звенящей тишине было слышно, как между их телами выжимается весь воздух. Тоякиса вспомнил все, чему учили его папа, старый верный дилдо и манга о любви: поиграл языком с сосками альфы, поцелуями спустился по ключицам Хэруо к пупку, облизал шелковую кожу на животе, бархатную головку и алмазно-твердый кожаный член целиком, не забывая везде причмокивать от удовольствия. Этот запах сладких ванильных булочек, смешанный с нотами собственного возбуждения, сводил с ума. Хэруо выстанывал имя Тоякисы, пока тот насаживался ртом на крепкий член и выдаивал его каплю за каплей, иногда отлипая с пошлым чпоком, а из его рта к члену тянулась тоненькой паутинкой блестящая ниточка слюны. А потом он заставил альфу считать вслух, сколько пальцев помещается в его могучей заднице. Когда пальцы одной руки кончились, Хэруо наконец вошел туда всем своим нефритовым естеством. Тоякиса стоял в коленно-локтевой, но альфа мягко надавил ему на поясницу, чтобы тот прогнулся получше и открылся своей красивой розовой дырочкой, потом сладко вытрахал его как следует сзади, перевернул, ухватив поперек живота, и вошел уже лицом к лицу, сцепив их руки над головой и шепча что-то о персиках и цветочках. Не забывая ласкать маленький аккуратный член своего омеги, он то входил, то выходил, то снова входил, не церемонясь, распаляясь все сильнее. Тоякиса кончил без рук и почти без ног уже трижды, а Хэруо все не унимался, вбиваясь в него словно в последний раз. Вот, что значит настоящий неистовый любовник альфа. Самец. Он слез с Тоякисы только когда они были такие скользкие от дожжя, пота, спермы и смазки, что разъезжались в разные стороны на мокром полу.       Через месяц они поклялись в любви и верности до гроба и надели друг другу на пальцы тугие колечки кольц. Господин Тоясука, отец Тоякисы, был так счастлив за сына, что нанял лучших адвокатов и отсудил у бывшего мужа Хэруо все его имущество. Бомж-тайный агент снова обрел дом, но главное — они с Тоякисой обрели друг друга. ***       — У вас будет двойная двойня! — сказал омеголог, заставив Тоякису изумленно хлопать глазами. — Говоря проще — четверня. Настоятельно рекомендую вам рожать в нашем перинатальном центре, вот вам брошюра и…       Тоякиса не смотрел на голопопых младенцев на развороте брошюры, пребывая в ступоре — счастье его было так велико, что он готов был лететь как на крыльях к своему альфе в офис и рожать прямо там, посреди совещания боссов. Вообще цифра четыре в Японии считалась несчастливой, потому что звучала как «смерть», но папа говорил ему, что от большой любви рождаются красивые дети, и это значило, что лет через пятнадцать подиумы мира будут бороться за право представлять белокурых ангелочков четы Сосэки. И никаких смертей! Ну, кроме той, возле парка в тот дожжливый день, когда похотливого китайца сбило фурой. Тоякиса хотел скорее рассказать мужу радостные новости, но сдержался и дотерпел до вечера. Облачившись в кружевной пеньюар, Токияса ласковым котиком выплыл ему навстречу и, как манэки нэко, поманил к себе лапкой.       — Любимый, помнишь, ты говорил мне, что я немного поправился, — игриво заметил он, поглаживая выпирающий под кружевами живот.       — Все потому, что ты кушаешь много рамена, любовь моя, — прорычал альфа, возбуждаясь прямо с порога и залезая горячими жаждущими пальцами в его трусики.       — Нет, моя любовь… ах-а-ах! Подожжи, — Тоякиса забился в его руках, заливая новенький паркет под ногами смазкой. — Я был сегодня у омеголога. У нас будет ребенок. Четыре ребенка.       — Четыре ребенка? — Хэруо смотрел своими глазами цвета весеннего неба, под которым расцвела первая сакура. — Я так тебя люблю, Киса-тян…       Если бы Тоякиса уже не носил в себе большое количество детей, то в тот вечер Хэруо точно наградил бы его ими — так активно он старался, но был нежным и чувственным, как никогда.       Спустя несколько месяцев Тоякиса, шинкуя шпинат для грибного супа, почувствовал, что по ногам течет.       — Хэруо, — цепляясь за косяк и сползая по нему на пол, позвал он. — Хэруо! У меня воды отошли.       — Куда отошли? — испуганно спросили из гостиной, и упал стул, с которого вскочил альфа.       — Совсем отошли! — вскрикнул Тоякиса, теряя сознание.       Он очнулся под яркими лампами в родильном кресле в окружении врачей. Хэруо, сидящий рядом, держал его за руку и просил тужиться.       — Фью-ю-ю-ю-ю, — выдохнул, сложив губы трубочкой, Тоякиса. — Фью-ю-ю-ю-ю!       — Тужьтесь! — требовал врач, шарясь в районе его попы руками в перчатках.       — Тужьтесь! — скандировали омеги-акушеры.       Тоякиса тужился и обливался потом, но ничего не происходило, и он, отчаявшись, взял ладони Хэруо, крепко сжал и расплакался:       — Пообещай, что если я умру…       — Они выходят! — радостно провозгласил врач-омега, заглядывая под простыню. — Это чудо, только посмотрите, настоящее чудо! Они тоже держатся за руки!       Врач, протерев очки, снова сунул руки под простыню и один за другим хороводом вытащил оттуда четверню.       — Какие красивые дети! — восхищались все. — Мы таких никогда не видели!       — Потому что от большой любви, — вздохнул Тоякиса счастливо, улыбаясь своему альфе.       Возвращаясь из роддома, они ненадолго заехали в тот самый парк и долго обнимались под деревом, снова наблюдая, как и в прошлом году, медленно кружащиеся в танце розовые лепестки.