На краю нашей кровати.

В своих руках Накахара держал фотографию. Сквозь тяжелую пелену дождя и им же насквозь промокшие волосы было трудно вообще хоть что-то разглядеть. Но я разглядел все донельзя четко: длинные волосы, карие глаза, томный взгляд и руки, что обволокли белоснежные бинты. «Дазай Осаму, двадцать восемь лет», — гласит надпись в строке имени и возраста на важном документе. На самом деле не шибко уж и важный, ибо буквально каждый в Портовой Мафии прекрасно знает кто такой этот Осаму, в рапортах и дополнительных сведений ну просто нет смысла. Вот не думал Чуя что очередной грязной работой послужит убийство бывшего товарища. Да и на что он сейчас способен, собственно? Детективное Агентство давно сгинуло, как и его работники. Разве что беспомощные и израненные сотрудники, которым удалось выжить и сбежать куда подальше остались. Они сейчас где-то там, где и о способностях и убийствах речи быть не может. Дазай Осаму — главный манипулятор в некогда сложной жизни Накахары. Чуя помнит каждое «если уйдешь, я покончу с собой» или «моя смерть на твоей совести». Их было слишком много. Слишком много касаний, вздохов, сигарет и ссор. Когда-то Накахара ни дня не обходился без холодных рук на предплечье, не обходился без теплого взгляда и, вроде бы, таких же теплых губ. Только вот что от этого осталось? — Дазай, ты целуешь свои сигареты чаще, чем меня, — поникшим голосом заявил Чуя, сидя на краю кровати. — Эти сигареты успокаивают меня лучше, чем ты. Улавливаешь? Это не моя вина, а наша. Ведь напарники на то и напарники, чтоб выполнять работу вместе. Но как так вышло, что работа на сегодня — ты. Стоя у до боли знакомого дома, на до боли знакомом этаже, прикасаясь к так до дрожи в коленях знакомой двери, Чуя утопает в воспоминаниях. Открывалась эта дверь перед Накахарой не раз и не два. Открывалась со звонким смехом, с обжигающим дыханием на мочке уха и руками на бедрах. С недовольным ворчанием, ведь пакеты такие тяжелые, а Чуя так легко мог бы их дотащить от магазина до дома. Стоит и слушает знакомое негромкое дыхание в трубке. — Прошу, Чуя, назови мое имя. Хочу услышать. — Перехочешь, — приказным тоном ответил Чуя, — Сейчас ты откроешь дверь, чтоб я не возился с замком, и услышишь свое имя со всеми красочными пожеланиями, это во-первых. А во-вторых, я выполню поручение и приставлю пистолет к твоему лбу. — Подожди немного. — До сих пор куришь как не в себя? Голос выдает с потрохами. На том конце провода звенящая пустота. — Дазай? Эй, ты здесь вообще? Я вхожу, и если ты там голый меня это никак не волнует. Стылая постель покрыта пеплом от сигарет. Мусор заполнил квартиру. Квартиру, пропитанной одиночеством и едким табачным запахом. Помню: в том ящике у зеркала находились медикаменты, кажется, от всего на свете. Ты засыпал на моих коленях вон на том диване, на кровати, прижавшись к затылку, бормотал какие-то совсем не подходящие под твое повидение вещи. Здесь темно. Только фонарь на улице, чей свет проникает сквозь приоткрытые окна хоть как-то улучшает ситуацию. Здесь холодно. Этот дом — аномальная зона, ведь экран телефона утверждает, что уже давно месяц май. Рядом с тобой аномальная зона. Помню, как приходилось греть твои до ужаса холодные руки, помню как наматывал на тебя последние шарфы, а середина января вообще казалось катастрофой. Удивительно, что с тобой было тепло. Пусть я дрожал, пусть не чувствовал рук и ног. Зато чувствовал тебя и… теперь это не важно, ведь больше я не чувствую ничего. Смысл тех колких воспоминаний, если вспоминая былые дни я не нахожу улыбку на своем лице? Пистолет издал характерный для него звук. Голос Накахары, в свою очередь, дрогнул совершенно нехарактерно. У Осаму мало что получалось как надо. Осаму редко прикладывал достаточно усилий, чтобы докончить всё до конца. Сейчас Осаму наконец завершил дело всей своей жизни. Чуя медленно опускает оружие, вместе с ним и голову. От таблеток в ящике у зеркала остались лишь пустые упаковки. Они и пустые пачки от сигарет аккуратно лежат рядом с мирно спящим Дазаем, что отныне и во веки веков не откроет больше глаз. Теперь он действительно кажется нестерпимо холодным, и никакие шарфы не помогут. — Спи спокойно, придурок.