he could not sing, but he dedicated songs to her

она тихонько вламывается в его чистые одинокие сны. заставляет их дышать цветочными лепестками и утопать в яркости полуденного солнца. крадется, казалось бы, тихо, но он слышит это настолько чётко, что мелкие вздохи его неровно вздымающейся груди становятся метафорически мелочными и незаметными. он замедляет дыхание и, кажется, вообще не дышит. пальцы нервно дёргаются, а кожа головы начинает чесаться от непереносимого стресса — он чувствует лёгкость её походки; она тает в ночной тиши и лунном свете, пробегается снежным шлейфом платья по деревянным доскам, не издающими под её невесомой походкой ни звука. она плавно стекает на край его кровати и он чувствует заботливо-родной отблеск её глаз за занавесом копны собственных волос и одеяла. Белинда осторожно вытягивает к его волосам свою худую руку; продолговатые длинные пальцы цепляются подушечками за кончики его рыжих волос и слегка-слегка перебирают их, словно играючи. ему хочется рассмеяться в голос от сложившейся ситуации. но то ли её чары, то ли его слабость перед ней не дают ему сделать и вдоха, Рован ехидно ухмыляется про себя над самим же собой. часы пробили два часа ночи. Рован пытается сделать глубокий вдох — набрать воздуха, расщепить тиски сдавливающие его сердце и душу, — получается очень рвано, с частицами хрипоты и кашля. Рован чувствует как покраснели его бледные щеки и, о, пресвятая Дара, только бы этого не было видно во мгле наступившей ночи. Белинда на мгновение останавливается. смотрит украдкой, пытается заглянуть в душу — да и не надо, она уже там поселилась, ворвавшись, даже не постучав, — она плавно встаёт с кровати. Рован чувствует оцепенение: «что это? я напугал её? как так? нет, подожди!..» — не уходи! — он вскакивает, роняя махровое одеяло на деревянный пол, и замирает, уставившись в её чистые голубые глаза, разинув рот. она улыбается. коротко, но так очаровательно. не отворачиваясь, одной рукой, достает из платяного шкафа легкий плед и размеренными шагами подплывает к его кровати. он смотрит на неё снизу вверх и не может вымолвить и слова. он тает в её небесных глазах, отражающих, кажется, всю красоту этого мира. гибнет в ауре её доброты и заботы. утопает в шлейфе её цветочно-солнечного аромата. Ровану кажется, что это лишь сон. Белинда запускает свои пальцы в его своеобразное гнездо из волос на голове, сминает в ладони его волосы, постепенно, чтобы не спугнуть. его руки резко подрываются к ней и также резко останавливаются, как и её рука. он бережно тянет пальцы к её бархатной коже кисти руки и замирает, когда прикасается подушечками — это не сон. он сдавливает своими руками её ладонь — она большая, больше его в несколько сантиметров, — утыкается носом в начало образования фаланг и что-то шепчет губами, обдавая мягкую кожу легким теплым дыханием. он смягчается. слегка прикасается губами и прикрывает глаза, когда чувствует как растворяется в ней. в её доброте, в её чистосердечном приступе нежности и тепла. она тянет взгляд небесных глаз по его разбросанным рыжим волосам из-под светлых ресниц и не может прекратить улыбаться. легко проводит рукой по плечу, проскакивает по коротким прядкам и останавливается на покрывшейся мурашками шее Рована. слегка надавливает, побуждая упасть носом чуть выше пупка и отпустить собственную руку из нервных тисков. Рован чувствует как трепещет его сердце. как тянется внутри чувство близости и неописуемого удивления от сложившейся ситуации. он позволяет себе наглость — медленно заводит руки за спину Белинды, робко сводя их в кольцо, едва касаясь её шёлкового платья. Белинда тихо смеётся. — ты умеешь петь? — голос Белинды ударяется о сознание, тянется по телу непрерывными мурашками и лёгкой дрожью. — нет…, — отчасти врёт Рован; он действительно умеет играть на музыкальных инструментах и зарабатывает (помимо некоторых дел условно именуемых торговлей) музыкой, но сам он не считал себя таким уж быть певцом… каким был его брат. — жаль. разносится по всей комнате и Ровану хочется провалиться под эту кровать, на первый этаж, а ещё лучше дальше, в самую могильную пещеру из всех существующих. он чётко ощущает, как рука Белинды скользит по его спине, вычерчивая известные только ей узоры. — я знаю только церковные молитвы Святой Даре, — продолжает она, медленно отстраняясь и удерживая лицо Рована в своих ладонях. — Думаю они не будут здесь уместны. Рован клянется своими лучшими сапогами, что видит в её глазах море, солнце, небо — бескрайнюю благодать и спокойствие. Белинда отпускает его лицо, отходя ещё дальше, удачно расположившись в середине небольшой комнаты. она, не отрывая очей, запустила руки в хоровод необъяснимо-притягательного танца и сама, через какое-то время, пустилась в танец. под восседающей на звёздном небе луною, она — легкая, тающая и быстро ускользающая, танцует. кружится, рассекая воздух подолом своего белоснежного платья и мантии. рисует узоры, пляшущие огнем и светом от её золотых волос. и тихо поёт свою серенаду солнцу, восходящему под луной. она тянет свет во все самые потаённые уголки комнаты и сама заливается ярким плотным светом. гипнотизируя. заманивая. Рован чувствует, как тяжелеют его веки, как смыкаются громоздкими цепями на шее, руках и ногах, чувства усталости и сонливости. он проваливается в сон, когда Белинда пропадает в белоснежном свете, окруженная танцующими звёздами.

***

Рован знает куда на этот раз лежит его тернистый путь. знает, как зазвучит его песня в стенах церкви. чувствует тихие струны мелодии и выученных, как воздух, слов. ничего не меняется в его жизни — громоздкий портфель, куртка, сапоги и верный друг, поселившийся в гнезде на его голове. и лишь белоснежные лилии, что были представлены в то самое утро, на его столе, сейчас украшали его копну торчащих рыжих волос. и может быть что-то изменилось. his songs shine like sapphires and this is only for her*