Прости. Прощай. Не забывай...

***

Женщина, подпиравшая спиной высокое дерево, нервно трепала рукав пиджака. То ли оно без неё не выстоит, то ли ей сейчас нужна была хоть какая-то опора… Бессонные ночи, скопище болезненных мыслей и неизвестная тупая боль там, где должно быть сердце… Несколько чашек кофе были тем единственным, что её ещё держало. И крепкие «объятия» тополя — в это мгновение. Она то и дело бросала тревожный взгляд на облезшие двери подъезда, пока из него не вышел знакомый мужчина с огромным чемоданом. Где-то внутри снова что-то оборвалось. Дежавю. — Ира! — заметив её, он ускорил шаг. — Привет, — выдавив легкую улыбку, Павлова неспешно прошла навстречу. Она была хирургом. Но здесь, в этом тихом дворе, сейчас стояла талантливейшая актриса… Жаль, никто не знал этого. Мастерство. — Спасибо, что пришла проводить, — мимолетное желание прижать её к себе объятиями сменилось вовремя выкинутой дежурной фразой. «Проводить…», — неприятно разрезало слух и вернуло в реальность. Значит, попрощаться. Значит, навсегда. — А это наша семейная традиция — провожать, — выделяя каждое слово, проговорила женщина. Уголки её губ давно опустились вниз, а нотки умело скрытой горечи в голосе пробились на поверхность… Кривицкий пропустил нервный смешок, и на секунду ей показалось, что он чувствует то же самое… Перед глазами почему-то промелькнул вечер, где он — у неё на коленях, в подъезде отца… с тем больным сердцем… Поздно. Слишком много ошибок. Слишком велика пропасть. Неловкое молчание затянулось. Сейчас Павлова благодарила судьбу за железо в характере. И ветер — за то, что так вовремя сушит ей глаза от стремительно накатывающих слёз. — Ир, я… — подбор нужных слов давался мужчине с трудом. — Да?! — собрав остатки самообладания, она подняла к нему зеленые, немного влажные глаза. — Что хотел сказать… Мне очень жаль, что всё так вышло… Павлова усмехнулась и, будто протестуя, выставила ладонь перед собой. — Никогда не жалей о том, что было… Но, надо признаться, у меня тоже была надежда, что у нас что-нибудь получится… — она пожала плечами и вдруг подумала, что зря сказала это… В растерянности Кривицкий не знал, куда деть глаза. И тут же понимал, что видит её, очевидно, последний раз… Поэтому единственным желанием было запомнить и сохранить в памяти такой её образ… Сидящей на его чемодане, искренней, откровенной. Не язвительной, спокойной. Родной… Её же сердце в очередной раз разлеталось на сотни острых осколков. К счастью… этого никто заметить не мог. — Прости… Что имеем — не храним… — Твоя машина, кажется? — перебила она его, заканчивая этот поток болезненных фраз. «Прости»… Забавно. Как пытаться пластырем склеить разбитый бокал…

***

В удаляющемся такси опустилось стекло, и Павлова увидела улыбку с досадой и такие же… блестящие солью глаза. Почему всё в жизни так трудно и противоречиво устроено? Она помахала ему вслед, и как только машина скрылась за поворотом, бессильная рука упала вниз. Тяжелый вздох. Дрожащие губы. В глазах — пустота и злость. Даже не на него… на себя. Мотнула головой, приказывая разбежавшимся мыслям собраться в единое целое. Поправила челку и твердым шагом пошла прочь. Ей ещё сегодня работать, жить… существовать дальше.

***

Двери кабинета с оглушительным звоном захлопнулись за влетевшей в помещение женщиной. Пиджак и черная сумка улетели на стол, сметая какие-то бумаги, задевая одну из стеклянных статуэток, осколки которой теперь на полу. Вновь забавно. Как и её сердце. Рассыпалось осколками на том асфальте… Она упёрлась ладонями в стеллаж с разноцветными папками и на мгновение невольно задумалась: «Что сейчас делает взрослая женщина?»… Мысль эта не получила логического завершения, и в следующую секунду тяжелые папки полетели в стороны. Кажется, сломала ноготь… Как жаль, что это была последняя из проблем. «Вам по должности не положено», — вспомнила Павлова чьи-то слова. И послала их всех к чёрту. «Должность, больница, заведующая, операции…», — мелькали обрывки мыслей вслед за разлетающимися документами, — «А где моя жизнь?.. Где я? Где счастье и покой?..»

***

Уставший мужчина сидел «обняв» сумку, время от времени кидая взгляд на наручные часы. «Рейс Москва-Иерусалим задерживается на неопределенное время по техническим причинам…», — разнеслось по залу ожидания, который тут же наполнился гневными возгласами и напряженными вздохами. Люди, что слышали это уже несколько часов подряд, готовы были устраивать бунт. Кривицкий последний раз обреченно потер виски и, подобрав свой багаж, направился к выходу из аэропорта…

***

— Ирина Алексеевна… — в кабинет бесцеремонно, но тактично ввалился Брагин и потянулся к выключателю. — Не включай…те… — замешкавшись, прошептала женщина. Он застал её сидящей на диване. Растерянной, пустой, уставшей… морально убитой. С темно-багровым следом под глазом. — Ого… Что это?.. — Это? — Павлова прикоснулась к щеке, но тут же одернула руку, словно от огня. — Сожитель в глаз дал. Она усмехнулась, но Брагин не был глупцом… Что-то в этом голосе дрогнуло, сломалось… — А если серьёзно? — Почему, когда горишь правду, не верят?! Отвечу как всем: ударилась об косяк. Хирург раньше и не представлял эту женщину такой слабой, уязвимой. Побежденной… Он знал, что она ни за что не отступит, не опустит руки, никогда не признает поражения. Но сейчас ему искренне было её жаль… — Первая версия была убедительнее… А что тут… — Брагин окинул взглядом помещение, где, как показалось, прошел ураган. — На верхней полке искала приказы, не удержала, всё полетело… — Не продолжайте… Я понял. — Не очень правдоподобно, да?.. — закусив губу, женщина отвернулась…

***

Раскладывая до этого разбросанные на полу документы по стопкам, Павлова стояла спиной к дверям, когда за ними возник силуэт. Было довольно поздно, однако уходить домой совсем не хотелось. Сейчас кабинет освещал лишь тусклый свет настольной лампы, но ей так было комфортно… Кто-то робко постучал в дверь, разрушив звенящую тишину. Робко, но в груди женщины затаился страх. «Все давно ушли…», — пронеслось в мыслях. — Олег Михайлович, это вы? Что-то забыли? Дверь открылась, но она так и осталась неподвижно стоять к ней спиной. — Ира… — раздался до дрожи знакомый голос. Тишина. Ни дыхания, ни биения сердца. Только широко распахнутые глаза и первая за день вырвавшаяся на свободу слеза… На хрупкие плечи легли чьи-то ладони, слегка сдавив. «Это сумасшествие? Слишком правдоподобные галлюцинации? Желаемое за действительное?..» — Ира! — настойчивее повторил мужчина, побуждая её развернуться. И она развернулась. С дрожащими руками, с потекшей тушью, до боли сжав губы в тонкую линию. — Гена?.. — из горла вырвался лишь непонятный хрип. — Что ты… Как ты?.. Кривицкий измученно улыбнулся и, забыв о возрасте и забывшись, опустился перед ней на колени, обнимая за ноги. В последний подобный раз она послала его к черту… Это было в её характере, но и он прекрасно знал все тонкости души этой женщины… Павлова обхватила руками голову, надеясь прогнать наваждение. Надеясь найти ответы на вопросы «Что происходит?» и «Как это возможно?»… Минутное замешательство — и она бросается на пол, чтобы разрыдаться на его плече. В любой другой день позволила бы себе это? Да никогда. А сейчас — всё ещё хотелось верить, что это видение… Фантазия больного воображения… — Егорова… — ошарашенный, он осторожно укрыл её спину своими руками, — Ира! Ну чего ты?.. Эмоции, накопленные тяжелыми буднями, вырвались наружу. Где-то в груди вновь закололо… Стало быть, там что-то ещё осталось?.. — Рейс задержали, представляешь? Неужели — судьба, Егорова?.. — Кривицкий аккуратно убрал непослушные пряди волос с её глаз и обхватил ладонями лицо. Она вздрогнула от боли и, сама того не желая, повернулась щекой с багровым следом к свету. — Что это?! Павлова молча отстранилась, продолжая смотреть прямо ему в глаза. Взгляд — словно виноватой в чём-то страшном… — Это он? Это он сделал?! Я закопаю его! — забыв о противопоказанных переживаниях, волнении, мужчина подорвался и кинулся к дверям. — Гена, стой! Подожди! — она вскочила следом, хватая его за руку. — Не нужно, пожалуйста… — Как ты… — Дошла до такого?! — Павлова пропустила истерический смешок, сменившийся очередной дозой подступивших рыданий. — Ира… — мужчина недовольно покачал головой, снова притягивая её к себе в объятия. Она замолчала. Не знала, что сказать, не знала, куда деть глаза, руки, не знала, как быть дальше… Но вдруг отстранилась и выпрямилась. — Я хочу уехать. — Куда? — мужчина не до конца понимал, о чем сейчас шла речь. — Тебе мозг выдуло в такси, Кривицкий?.. — Снова язвишь — узнаю Егорову… — Повторяю для туго соображающих. Я хочу уехать с тобой, — проговорила она, четко выделяя каждое слово. Теперь же ошарашенный мужчина гадал над происходящим: точно ли он пришел в Склиф, в кабинет Павловой, к своей Егоровой и слышит то, что слышит… или свернул где-то не там и ошибся… или, быть может, всё это воображение? Глядя на недоумение в глазах собеседника, женщина обреченно вздохнула и решила внести ещё немного ясности в свои и без того прозрачные слова. — Я хочу оставить здесь всё, что ты помнишь. И уехать. Черт бы тебя побрал! Только порознь вряд ли уже возможно… Мужчина, на лице которого продолжало расти удивление, рассмеялся. Правильно. Разве вы делаете что-то иное в непонятных, неожиданных и трудных ситуациях? Только глупо улыбаетесь… Павлова закрыла лицо рукой, выражая крайнюю степень… раздраженного отчаяния. — Так, ещё раз… — и она подошла к нему как можно ближе, в упор, чтобы расслышал наверняка, — чёрт бы тебя побрал, Кривицкий! Я люблю тебя. Идиота… Он вдруг захотел сказать: «За что?»… но вовремя опомнился. Сколько раз этой женщине делали больно… Сколько раз она прощала… И сколько раз хрупкое сердце снова и снова обращалось в осколки… Лишь он бросил её один на один со своими проблемами и болью дважды… Тридцать лет назад и сегодня утром. А она простила. Снова… Он судорожно целовал её холодные руки и благодарил судьбу за тот день, когда вернулся сюда… пусть чуть и не умер. «Да и если бы умереть у неё на руках — ради этого стоило жить…», — пронеслось в спутанных мыслях. Благодарил за то, что сегодня эта судьба отвела его от ещё одной непростительной ошибки… — Я же умру без тебя, Егорова… Я за тебя умру, слышишь?.. Тишина опустевшей больницы. Полумрак её кабинета. Потерявшие счет поцелуи со вкусом горьких слёз, несдержанных обещаний, многолетней обиды и боли, преодоленного пути из жизненных перипетий длиной в десятки лет и прощения. Ради этого не жалко умереть. Ради этого и стоило так жить…