Save me

      Куромаку живёт с этой проблемой не первый год. Даже не то, чтобы «живёт», — вряд ли такой образ жизни можно окрестить именно этим словом — скорее существует, попеременно заводя речи об одном и том же: что с ним всё в порядке; что беспокоиться не о чем. Запрет о закатывании рукавов — простое чудачество, ведь Куромаку, как любой другой, имеет право на свои безобидные странности, и все с этим правом должны считаться. Мало кто знает, что у Куромаку есть проблемы. Какие проблемы могут быть у вычислительной машинки: механический сбой или техническое обновление?.. Сколько ни хохотал над этой шуткой Вару, даже до его забитой самолюбием головёнки доходила простая истина: трефу нужна помощь.       Куромаку не позволяет себе помочь. Он считает это глупостью и ещё больше ненавидит себя за подобную слабость — виновницу его мысленных терзаний, под влиянием которых он находится в опасной близости от истязаний телесных. Мало кто знал, что в коробке с измерительными приборами и оборудованием для черчения всегда найдется пара-тройка «колючек» — притупленный циркуль, поломанный канцелярский нож или, на худой конец, железная линейка, оставленная по ненадобности Куроном. — Оно тебе не нужно… Будь сильным. Твоя физическая оболочка не несёт ответственности за личностный просчёт. Ты извлечёшь из этого 0% выгоды, нанесение подобных повреждений будет тебе в убыток… «Колючки» возвращались обратно в ящик, рукав укутывал руку, учащённое дыхание выравнивалось. Очередной шаг назад становится невыносимым, встаёт непреодолимой тяжестью на пути его к преодолению себя и своей внутренней боли. А какая она — эта боль?.. Куромаку был уверен, что горькая, сухая и безвкусная. Возвращение из Сукхавати сыграло с ним злую шутку: побывав там однажды, для него возвращение в свой собственный мир обернулось кошмаром. Всё такое грубое, неотёсанное, жестокое…       С недавних пор, Куромаку стало казаться, что его жизнь — замкнутый круг, неизменное постоянство, как и он со своей врождённой чопорностью и избыточной долей прагматизма. Не таким хотели видеть его братья, но именно таким он воспитал себя сам. Даже Данте, отгородившись от брата, будто вырвал из этой «модифицированной» души частицу самого себя. — Ты… Ты ничего этим не добьёшься. Это проигрышная тактика, ты не можешь себ– Всего одно движение — резкое, расчётливое, проделанное с медицинской точностью. В руках Трефа, слегка подрагивающих от нервного напряжения, зажата «колючка» — очевидно, кто-то из сотрудников штаба не потрудился привести в порядок своё рабочее место. Куромаку это только «на руку», причём в самом прямом и грязном смысле этого слова. Кровь пачкает рубаху, впитывается в пиджак, стекает по зудящей коже, прожженной свежим порезом. Вместе с кровью Куромаку выпускает саму жизнь — та бьёт горячим алым ключом, обжигает кожу; бежит по венам без обстановки, точно по проводам, и каждое столкновение с «пробоиной» порождает минутный всплеск, пронизывающий всё его существо — от белокурой макушки до кончиков пяток. Больно и бесполезно. А ещё очень глупо. Каждый раз он даёт себе обещание, нарушение которого приравнивается к поражению, ломает его изнутри, заглушает рассудок, вызывая помехи. Трефовый король бесстрашен, но само слово «помехи» вгоняет его в ступор: состояние, при котором он решается на это безумие, безнадежно проигрывая самому себе. Состояние, по прошествии которого Куромаку не вспомнит, почему он заснул, сжимая в бледных пальцах заострённый карандаш, а вместо готовых чертежей на рабочем столе — багровые линии, хаотично разбросанные по рукам; воспалённые по краям, сухие от спёкшейся крови.       У Куромаку не было вредных привычек. Была только боль и сбитое с толку сознание. Что толку лечить компьютер от вируса, засевшего в систему настолько глубоко и безвылазно, что проще купить новый? А старый отдать в добрые руки тех, у кого расстроенная техника доживёт последние дни долго и мучительно. — Куро, ты же не компьютер! АЙ– Ещё одно механическое движение. Вслед за ним могло бы последовать ещё и ещё одно, — целая серия импульсивно оставленных царапин — если бы дрожащую руку не перехватила другая, — более уверенная и ощутимо крепкая — рука. — Маку, остановись, — на плечо белокурого опускается теплая ладонь, отчего «колючка» тут же выпадает из тесно сведённых пальцев, скатывается по поверхности стола, с предательским стуком приземляясь на пол. — Мир ломает всех, зато потом многие в местах разлома становятся сильнее. — Данте? — Да, это я. Что он здесь делает?       Куромаку не считает нужным что-то объяснять: всё говорит само за себя и не в его пользу. Ритуал не закончен, что-то пошло не так — боль уже не опьяняет, как раньше, не возносит его над всеми бренными проблемам, не дарует ему успокоения. Впервые треф взирает на следы собственных «трудов» взглядом Данте, чувствуя, как внутри нарастает отвращение, как сочится из воспалённых порезов свежая кровь, сбегая по вытянутой, как на приёме у врача, ладони. Данте не говорит ни слова. — Ты… Наверное, ты ждёшь объяснений, я прав? — голос Куромаку не такой: сейчас он хриплый, сдавленный, будто пристыженный. А ведь есть, за что стыдится — сама мысль о том, что Данте застал его таким, равносильна позору, который не смоет никакая кровь. — Позволь оказать тебе помощь. — Не стоит. — Величайший лжец — лжец бессознательный. А ты именно такой. От этих слов Куромаку хочется кричать: громко, пронзительно, как никогда раньше. Или взять в руки что-нибудь острое — что угодно. Вроде не так далеко он откинул свою линейку, стоит только дотянуться… — Нет. Данте преграждает дорогу к заветной цели — не таким её видел трефовый король, занимая свой почетный пост. Куромаку — всегда такой мудрый и собранный, готовый направить любого, кто сбился с пути во имя царства гармонии и господства порядка. В этих истерзанных руках — судьба всего карточного мира. Но в чьих же тогда руках заключена судьба его самого?.. — Молчание — золото, помни об этом, если будешь вспоминать…       Бубновый король осторожно перехватывает израненные запястья, не оставляя Куромаку выбора: покориться или взбунтоваться, доказав своё право на свободу и вольное распоряжение самим собой. Данте действует осторожно и не торопясь отдаёт распоряжения молчаливому Курону: — Принеси кувшин с водой, несколько тряпок и… Куромаку не разбирает слов, отчётливо понимая, что приготовления касаются его самого. Глупо как-то, но ещё больше — стыдно.       Данте совершенно не зря изолировался от мира, научившись использовать свою силу в самых неожиданных проявлениях. Он мягко омывает раны едва теплящейся водой, смачивая порезы сложенным вдвое куском марлевой ткани. Обработка порезов больнее, чем скольжение ножа по поверхности кожи; затягивание шрамов в разы медленнее, чем нанесение каждого из них. Слишком поздно треф осознал эту правду. — Если человек чувствует боль, значит он живой. Если человек чувствует чужую боль, значит он — человек. Серый кардинал не знает, зачем он это делает. Данте никогда не покидал свой пост: Куромаку недоумевал, чем обусловлено его появление в эту самую минуту. — Я не человек, Дант- АЙ. С плотно сжатых губ трефа срывается болезненный стон. Бубновый замирает: терпение Куромаку должно быть вознаграждено передышкой. В руках такого лекаря, как Данте, Куро точно не пропадёт: тот бережно обтирает истерзанные руки, впечатывая последние капли крови в безупречно чистую ткань. Оценивая урон, Куромаку не приходилось думать о том, какой легендой он оправдает эти шрамы — не чужая это забота. А ещё забавно, что это не первый случай, когда народец Сукхавати спасает его жизнь. Но только Данте пришёл не с этой целью: мало ему простого исцеления. Бубновый король вознамерился спасти Серого Кардинала от самого себя. — Сильные люди не любят свидетелей своей слабости, — проговаривает Данте, втирая в запястья лечебную мазь, — ты хоть когда-нибудь их обрабатывал? — Ни разу. — Совсем? — Я на 100% в этом уверен. — А Курон? Другие? Зонтик?.. — Никто не знает. — Ясно.       Куромаку ничего не чувствует: ни душой, ни телом, — только смутное ощущение, как по поверхности влажной кожи скользит что-то мягкое, чуть заострённое на конце — и шумно выдыхает. Но и этому он не придаёт особого значения, позволяя Данте делать с ним всё, что на его взгляд кажется необходимым. Треф даже не подозревает о том, насколько своеобразны могут быть эти методы. Запястья трефа усеяны дюжиной «ромбов», выведенных дорожкой быстросохнущих чернил. Но Куромаку их не увидит, как не видит сейчас того, с какой любовью и безграничной терпимостью Данте выделывает эти рисунки. Ночь близится к концу. Куромаку выдыхает с облегчением: перевязь завершена. Данте сделал всё, что было в его силах, чтобы ему помочь. Трудно подобрать слова благодарности: треф и не догадывается, что он будет носить под пиджаком на самом деле. — Данте я больше не… Куромаку снова не договаривает: обещания противоречат его натуре, и Данте это понимает — он видит трефа насквозь. — Помни в следующий раз о том, кому ты причиняешь боль на самом деле.

***

Царство ночи рассеялось. Вместе с ней Данте беззвучно исчез.