Уголки твоих-моих воротников

«Мы в ответе за тех, кого приручили». Антуан де Сент-Экзюпери

Возможно ли быть настолько разочарованным в себе? Не в том, что у тебя в голове, а в том, из чего ты создан. Как разорвать свою гадкую плоть? Просто чтобы быть уверенным, что не сделаешь больно. Нет ничего труднее, чем видеть, как её убивает собственное тело. Всё потому что он Малфой. Потому что в жилах стынет чистейшая кровь, которую хочется вылить до последней капли. На подкорке мозга отпечатался взгляд Гермионы. То, как она смотрела, совершенно отчужденно и искренне, моля своими карими глазами сказать хоть грёбаное слово. Утирала ладонью кровь, стекающую по подбородку, смотрела парню в душу, пусть всего лишь секунду. Этого было дьявольски мало, но всё же достаточно, чтобы разглядеть, как с треском рвётся сердце. Девушка скрылась за дверью, за ней рыжеволосая Уизли. Драко перевёл поверхностный взгляд в стол. Почему это значит так много? То, что она сейчас снаружи, купается в горькой правде. И то, что хочет вернуться, несмотря на зверскую ломоту костей. Парень не успел заметить, когда ночные разговоры успели стать главным исцелением. Он пропустил этот момент, дал себе слабину. Травиться маггловскими таблетками — дело одно, а разговаривать с таким же совершенно сломаным человеком — уже другое. И это стало главной слабостью. Но даже после этого он всё ещё Драко. Сегодняшним утром его чистосердечное искупление стало очередным грехом. Малфой пропускает мимо ушей абсолютно каждое слово, что раздаётся в классе одно за другим. Он больше не может врать себе о том, что не знает, чем пахнут её волосы. О том, как появляются чуть видные морщинки на её уставшем лице, когда она дерзит. Знание этого тешит эго, поглаживает хрупкие кости. А затем замахивается и бьёт, руша всё в труху. Где же ненависть? Где родная ненависть? Давай, Драко, соври себе — скажи, что ненавидишь её. Льсти мерзким демонам своей души. Не их ли головы ты так жаждешь отрубить к чертям? То, что он сейчас творит в своих мыслях, на ощупь будто забота. Парень перекатывает это слово на языке раз за разом, разбирает его на буквы, снова собирает вместе. И вскоре оно совсем теряет былую независимость, распадается на ничего не значащие звуки, но смысл стоит в голове неприступной стеной. Значение слова «забота» позабыть не дано. Драко не заметил, когда занятие закончилось. Да, глаза были открыты, но разум очнулся в совершенно пустой аудитории намного позже. Книги в сумке, только она намного легче, нежели багаж навязчивых мыслей в его голове. Ноги несут в коридор, наполненный запахом старого пергамента. Те же нотки, схожие с её терпким ароматом… Грейнджер стоит у окон. Десять метров от Малфоя, если считать точнее. И каждая клетка пространства между ними натягивается невидимыми нитями, стоит лишь упереться друг в друга взглядом. Как же она смотрит — от этого густеет кровь, мерзкая красная жидкость. Девушка ждёт от него смелости. Как жаль, что это удел Гриффиндора. Драко безупречен в своей неправильности. Малфою кажется, он слышит, как кричат голоса в девичьей голове. Их способен заглушить лишь его низкий тон. — Я твоё Непростительное, Грейнджер, — душещипательный факт срывается с дрогнувших губ. — Не приближайся ко мне. Становится больно, как в первый раз. Словно отодрать корку с засохшей раны. Девушка делает шаг навстречу, наперекор зависшим в воздухе словам. А он, синхронно, отходит назад. Шаг, ещё шаг… Остановись же, глупая. И Драко летит по коридору, сменяя быстрый шаг на бег. Он слышит, что она рядом. Спасительная дверь вырисовывается на горизонте. Ладони цепляются за единственную створку и, стоит лишь ему оказаться внутри, вход захлопывается почти перед острым девичьим носом. Местом спасения оказался Зал Наказаний. Дьявол, должно быть, сейчас хохочет в голос. Хрупкие девичьи ладони бьют в запертую дверь. Это раздаётся сильным треском в полупустой комнате. Драко стоит, упираясь всем своим телом в разделяющий их кусок дерева. Руки застыли на створках, глаза жмурятся от того, с какой силой колотится дверь. — Малфой! — голос за ней кричит, подрагивая, путается с тяжёлым вдохом. — Ты не можешь так поступить. Ещё удар, затем следующий, и он уже сильнее. Парень вжимается ладонями в скреплённые металлом доски, пальцы покрываются занозами, но он, кажется, совсем не чувствует. Значение имеет лишь жжение в горле от собственной беспомощности. — Нельзя так делать, Малфой! — ладонь бьется в такт словам. Голос срывается на истошный крик. — Драко! Девушка громко всхлипывает, он это слышит. Парень вжимается лбом в злополучную дверь, руки оседают вдоль тела — всё равно не откроет. На глазах рисуются соленые капли, губы изгибаются кривой дугой. — Драко, пожалуйста… — она сорвала голос, теперь кричит шепотом. Колени подкашиваются, бьются о пол. Тело прильнуло к двери, голова подрагивает от бесслёзного плача. — Ты мой единственный шанс… И лучше бы он этого не слышал. Соленые капли стекают по лицу. Всего две, зато самые искренние. Он оборачивается спиной, скатывается к полу. Их спины отделяет лишь бесполезный кусок твёрдой, но такой нужной сейчас преграды. Малфой сглатывает горькую слюну. Как же он рад, что никто его сейчас не видит. Они оба не успокоились. Оба всё ещё в тихой истерике. Вековые стены сохранят их невинные откровения. Руки покроются краснотой к вечеру, занозы напомнят о борьбе. Это навевает на мысль о том, что в их жалких душах всё же осталось нечто святое. Нечто, что всё ещё способно жить. Драко шепчет что-то невнятное, совершенно непонятное даже самому себе. Пальцы в волосах, а единственное разборчивое с его языка: — Я не хочу причинять тебе боль. Едва слышимый голос истерзанного сердца рушит тишину, только она его уже не услышит. Гермиона покинула коридор так же быстро, как в нем и появилась. Пусть дрожит тело, ноет грудь, колет в сердце — её глаза совершенно сухи, она больше не может плакать. Единственное Грейнджер знает наверняка — сейчас она от начала до конца зазубрит параграф по Трансфигурации. Так, что ни единой капли чистой малфоевской крови не останется на её душе.

***

Она снова пьяна. Да, не так сильно, но всё же пьяна. Влила в себя все оставшиеся глотки, даже не чувствуя вкуса. Ни к чему растягивать неизбежное. Дышать стало так просто — огневиски по-родному гладит горло. Но голову не взяло. Разум предательски чист, а точнее, кишит мерзкими голосами. Они, мерзавцы, поселились там очень давно. Гермиону шатает, но это не алкоголь. Она искусала губы в кровь, больше их не чувствует. Но всё же оставила палочку в кабинете профессора Флитвика, будто правильная девочка. Озябшие ладони упираются в стену, девушка теряет равновесие. Стоит так пару секунд, дышит в зубы, а затем отталкивается и продолжает идти как ни в чем не бывало. Грейнджер привыкла, что это — норма. Чертов Драко. Блядский Малфой. Эгоист и манипулятор. Если она доверилась, то он был обязан довериться на равных. Но уполз, прямо как склизкая змея, отравив тело своим приятным ядом. Однако даже рвущие на части мысли о его физиономии были в разы приятней мыслей о Роне. Встретиться с Уизли трезвой у девушки бы точно не получилось. Шлёп, шлёп — ноги по полу, как сердце в груди. Гермиона остановилась у знакомых дверей, и оно, кажется, тоже. Рука подаётся вперёд, пусть она этого и не хочет. Тихий скрип — никто не додумался смазать петли? Грейнджер заходит, захлопывая дверь за своей спиной. Легкий холод бежит мурашками по спине. Девушка добровольно вошла в палату больного, и пациент здесь, о чудо, не она. А как же ещё объяснить тот факт, что Рон сидит лицом в стол, на котором стоит почти пустая бутылка незнакомого ей алкоголя. Он дышит так, будто нарастает буря. — Рон, ты пьяный? — глупый вопрос, ведь ответ до ужаса очевиден. Девушка проходит к профессорскому столу аккуратно, дабы лишь заглянуть в угрюмое лицо. Парень его прячет, но Гермиона не собирается подходить ближе. Она опирается боком о парту. И он решает поднять голову. Девушка шарахается от взгляда голубых глаз, полных чего-то до невероятности нелюдимого. Кто бы там ни был в этих глазах — это точно не Рон Уизли. Инстинкт самосохранения прижат огневиски, но и даже с этим он молит отойти. Так Гермиона и поступает — пятится назад совсем незаметно, ощупывая ладонью стол, не спуская с парня взгляда. Тяжелое дыхание двоих повисло в мрачной комнате. — Рон, только не… Уизли срывается с места быстрым рывком. Полупустая бутылка бьётся о пол громким треском, заставляет девушку вскрикнуть. Она срывается влево, стараясь удержать мнимую дистанцию. В ушах стучат потоки крови, сердце болит от страха, и всё, что осталось от её отравленного мозга, громко шепчет: Беги. Стекло хрустит под ботинками парня, его это совершенно не останавливает. Рон направляется в сторону запуганной девичьей фигуры настолько быстро, что она едва успевает проскользнуть в коридор. Ноги косит. Буквально складывает гармошкой. Гермиона громко дышит, ведь бежит так, как давно не бегала. Тело охватывает новая волна страха, стоит лишь заметить фигуру Рона за своей спиной. Он либо хочет её убить, либо сделать очень больно. Все внутренности сковало вместе, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Куда бежать — она не знает. И все, что остаётся — стремиться к новому повороту хогвартских лабиринтов. Грейнджер срывается, падает, ударяясь всем телом о каменный пол. Тонкие ноги не выдержали трещащего ужаса в костях. Она кряхтит, шипит от силы удара, глаза заносит пеленой. И тихое осознание рождается на подкорке мозга: ты убиваешь себя сама, так не легче ли позволить ему просто сделать это, чтобы больше не… Беги! Беги! Беги! Мерлин, она все-таки жива. До Рона остаётся всего каких-то несколько метров. Она срывается с пола, ощущает кровь на своём разбитом лбу — не важно. Главное сейчас — бежать изо всех сил. Грейнджер сворачивает, отталкиваясь трясущейся рукой от стены. И бег становится до невероятности тяжёлым. Ещё немного, она почти падает без сил. Невзрачная дверь за новым поворотом — путь к отступлению. И пусть Уизли не знает, что девушка скрылась за ней. Глубокое, обрывистое дыхание кричит в тишине. Она не может позволить себе ни звука. Разревётся потом, не сейчас. Затылок ощущает холод облезшей стены, к которой она в онемении прижимает тело. Спасительным местом оказалась комната для прислуги. Но Гермиона не видит больше ничего, кроме мерцающих пятен перед глазами. Ярое биение сердца — всё, что она слышит, с силой закрыв рот ладонью. Гробовая тишина, в ней трясущееся тело. И пусть он уйдёт, пусть оставит… Дверь с грохотом распахивается, бьётся о стену шатающейся ручкой. Парень врывается внутрь мимолётной вспышкой. Единственное, что успевает сделать Гермиона — громко пискнуть перед тем, как его грубая рука впивается в тонкую шею. Он с силой бьет её головой о стену, прижимает девичье тело к сползающей краске. В ушах зверски запищало, голова раскалывается на маленькие части. Словно в кошмарном сне всё замедляется. И ей бы лучше что-то сделать, но ноги сгибаются в онемении. — Не любишь меня?! — вопит нелюдимый голос. Он, кажется, принадлежит Рону, но девушка уже совсем не соображает. — Гарри мне всё рассказал! Тяжёлая рука кидает осипшее тело на ветхую кровать в самом углу комнаты. Девушка мычит от дезориентации, перед глазами всё плывет. Она лишь видит, как Рон отворачивается на считанные секунды. Да, Гермиона просила о смерти. Но, Господи, не дай умереть сегодня, позволь дышать до рассвета. Она шипит, бурчит под нос что-то невнятное о прощении. Даже сама не понимает, что несёт. Холодные ладони вжимаются в простыни — нужно встать. Но спустя секунду тяжёлая рука Уизли вновь бьёт растрепанную голову о матрас с той же силой. С губ слетает громкий вдох. — Я заставлю тебя полюбить меня, — рычит парень, вжимая запястья в мягкость матраса. Всё то, что он сейчас делает, является прямым антонимом слова «любовь». Куда-то испарился родной аромат его кожи, что девушка отдалённо помнила. Рон лезет языком в рот совершенно гадко и непростительно. Горячее дыхание обдаёт горло вперемешку с болезненными укусами его зубов. Гермиона вопит о спасении, надрывая и без того осипшее горло, дёргая руки в попытках вырваться. Но его ладони сковали корпус, словно самые тяжёлые кандалы. Тело приковано к койке, и это, кажется, конец. Она упускает момент, когда почти отключилась от мира. Новый вдох, а Уизли рвёт её любимый джемпер. Гермиона бьет нависшее над собой тело кулаками. Но всё, что для неё кажется сильным, Рону лишь невнятные помехи. — Нет, нет, нет! — кричит будто совсем уже не её голос. Слёзы заливаются в уши ручьями, заполняют глаза. — Не надо! Быстрая, но сильная пощёчина закрывает ободранные губы. Голову несёт от силы удара. Громкий плач девушки соединяется с тяжёлым дыханием парня. Чёрный лиф летит в сторону, бьётся о стену. Совсем-не-те руки сжимают женскую грудь, жестоко перетирают меж пальцев соски, обдают своим жаром рёбра, что сейчас бьются в агонии. Связки вот-вот лопнут от истошного крика. Грейнджер вертит головой словно в припадке, ударяется ею о жёсткий матрас. Хочется умереть от своей беспомощности. — Не старайся, — бурчит Рон, перебирая меж пальцев пуговицу женских джинсов. — Я наложил заглушающее. Гермиона захлебывается в слезах, кашляет, виляет бёдрами во все стороны совершенно отчаянно. Она облепила голое тело руками. Рону, кажется, совершенно всё равно на её изрезанные предплечья, на растрёпанный бинт на одном из них. Всё это даже в полумраке ничем не скрыто, но его сейчас волнуют лишь девичьи джинсы. Он стягивает их с брыкающихся ног. Грейнджер вцепилась в одеяло. То, что он сейчас внизу — её шанс выбраться. Влага с полуживого лица пропитывает накрахмаленную ткань, ладонь впивается в пустую прикроватную тумбу (еле дотянулась). Сейчас лишь приподняться, ударить ногой прямо в лицо и… — Агрх, — срывается с губ, когда твёрдая ладонь вновь прижимает горло к койке. Она прикрывает глаза в попытке впихнуть в легкие хоть самую малую дозу кислорода. Слышит, как бренчит пряжка мужского ремня. Нет-нет-нет-нет-нет. Голова воротится в такт спутанным мыслям. Тело изгибается в отрицании. Она не чувствует спасительной ткани между ног, через мгновение вся его злость входит внутрь резким толчком. Это был последний крик девушки перед тем, как голова провалилась в бездонную пропасть. Ей больно. Настолько больно, что смерть кажется самым лучшим подарком из всех. Но она больше не борется, не может. Кровь густеет, превращается в терпкий дёготь. Ладони лежат по обеим сторонам от её совершенно оголенного тела. В глазах блестят застывшие слёзы, зрачки направлены в стену. А он вбивается в неё всем своим нутром, усиливая темп. Звуки, что издаёт сейчас Рон, больше похожи на рычание зверя. А что, если все это она заслужила? Заслужила лежать вот так с раскинутыми врозь ногами, ощущая адскую резь внутри тела. Заслужила быть в этой богом забытой комнате. Ей наплевать на это. Пусть делает, что хочет. Только убей осквернённую плоть в конце. Чисто из уважения. — П-помогите, — это не слова, а воздух слетает с онемевших губ в такт грубым толчкам. — М-малфой… Девушка отключается.

***

Сколько прошло? Час? Два? Грейнджер очнулась в той же комнате совершенно одна. Всё на том же месте. Опустошённая голова раскалывается на части, дышать трудно, будто горло давят невидимые оковы. Она переворачивается на бок, кряхтит от боли, что пронизывает до самых пят. Девушке понадобилось около минуты, чтобы собраться с силами. Она поднимает голову, смотрит на голое тело, что кажется до боли чужим. Глаза прикрываются от неприязни, ладонь натягивает на себя простыню с засохшей в районе ног кровью. Мерлин, это хуже, чем не проснуться вообще. Гермиона скатывается на пол — встать сейчас не в её силах. Тонкая простыня отделяет обнаженную кожу от ледяного каменного пола. Она ползёт на дрожащих локтях около полуметра, затем обессилено валит голову. По щекам вновь слёзы. Откуда они только берутся? Чистые и невинные. Полностью отрешённые слёзы отчаянья. Тихие всхлипы раздаются в тишине. Почему она здесь? Зачем всё ещё жива? Кому оно надо? Точно не ей. Но если есть что-то большее. Если кто-то заставил её проснуться этой ночью. Если плоть — не самое главное, а разум в её голове не просто нейронные сети. Она должна бороться. Обязана быть сильной в последний раз. Никто, кроме него здесь точно не появится. — Драко, — твёрдо и уверенно она зовёт единственное спасение. — Драко! Опять захлёбываясь в соли и влаге, совсем парализованное тело сокращает гортань. — Драко, — шёпотом, но он услышит. Пальцы немеют от холода. — Драко. Она клянётся себе умереть на этом самом месте, если он всё же не придёт. — Драко… Единственная просьба утопающего бьёт в сердце острой стрелой. Она тонет. В глазах мутнеет. Дышать трудно. Дверь открывается. Яркий свет факелов пробирается в каморку, заставляя зажмурить веки. Это правда он или же это галлюцинация? — Грейнджер? — тот самый голос проходится по струнам души нежной рукой. Губы девушки кривятся в измученной улыбке. — Гермиона, что тут..? Всё, что видит Малфой — закутанное в кровавую простыню женское тело на грязном полу. Парень оторопел в изумлении, застыл в проходе. Горечь оседает на горле, а голова забита чем-то совершенно непонятным. Он шагает внутрь, стоит лишь прийти в себя, тянет руки, дрожащие от сей будоражащей нутро картины. — Чёрт, — шипит себе в зубы, одёргивая ладонь от оголённого плеча. Гермиона усмехается. Он в тех самых штанах, что она посчитала смешными тем первым вечером на Астрономической башне. Лишь одни зрачки с янтарной каёмкой следят за его спешными движениями: Малфой грубо срывает с матраса простынь, расправляет её в руках, а затем укрывает продрогшее девичье тело новым слоем ткани. Он выглядит так, будто увидел привидение. Отчасти, это правда. Ни с чем больше бледное, местами разбитое до крови лицо сейчас сравнить нельзя. Но Гермиона лишь вновь усмехается — парень растерял свои маски. Без них так приятно смотреть в серые глаза. В них видно, как трепещет малфоевская душа. Драко прикасался к ней так, словно самое малое движение могло разбить на осколки. Парень убедился, что ни одна клеточка нагого тела не коснётся его кожи. Он поддел ладонями продрогшую спину, сгиб колен, а затем поднял дрожащее тело настолько легко, будто оно и вовсе ничего не весило. Гермиона тихо застонала от боли в ноющих мышцах. — Тш-ш-ш, — его голос звучит как самое сильное лекарство. — Это я, всё хорошо, я здесь… И не ясно, кого парень успокаивал больше — её или всё же себя. Трепетный взгляд совсем не холодных глаз следил за каждым сантиметром грейнджеровского лица. Локоны кудрявых волос спутаны, пропитаны холодным потом. Веки дрожат от внезапного света коридоров. Кровь на ушибленном лбу почти засохла, а искусанные губы обдаёт несильное, прерывистое дыхание. Гермиона дрожит всем своим нутром. Он чувствует это. Драко вжимает её тело в своё, обнимает так, будто это смысл его тщетной жизни. Он шепчет что-то успокаивающее, а Гермиона впитывает в себя каждый слетевший вздох с его губ. Малфой дышит за неё. Время распалось на отдельные атомы. Девушка в полном неведении, сколько же минут прошло до того, как звук открывающейся двери заглушил тихую мелодию шагов. Её окутывает аромат шалфея и замши — так вот как пахнет Слизерин. Гермиона не замечает, как же так быстро они оказались здесь. Драко кладёт её на кровать, совершенно мягкую и тёплую. Она смотрит и видит — Малфой закрыл глаза, стягивает с неё кровавые ткани. И девушка даже не чувствует необходимости прикрыть обнаженное тело. Внутри покоится уверенность в том, что его веки не поднимутся ни при каком условии. А затем лишь мягкое хлопковое одеяло на хрупких плечах тянет голову на подушку. Спутанные локоны разлились по ней хаотичной россыпью. Гермиона совершенно не осознаёт происходящего. Перед глазами всё ещё белые пятна вперемешку с настоящей картинкой. И она поднимает голову, опомнившись. Драко стоит в паре шагов, боясь подойти ближе. Он и сам в немом изумлении от того, что ему не чуждо чувство страха. В глазах читается непонимание. Как же девушка рада, что он не спросил. Она не смогла бы рассказать. Точно не этой ночью. — Не уходи, — её тихая просьба. Не оставляй одну вновь. И Малфой, кажется, услышал. Он подходит, рушит все стены между их телами. И пусть он убивает её лишь своим присутствием. Пусть будет так, ведь лучше он убьёт её сам, чем позволит сделать это кому-либо другому. Его тёплое тело ложится рядом. — Спи, Грейнджер, — ладонь невесомо ложится на плечо, прикрытое одеялом. Парень смотрит, как она дышит. — Я буду здесь, обещаю. Девушка закрывает глаза. Это всё кажется до онемения правильным, совершенно верным. Всё те же кусочки пазла на своих местах. Она двигается чуть назад, вжимается спиной в его тело — засыпает рядом со своим ночным кошмаром. Как все-таки несправедливо получается: она проснулась в адском котле, а засыпает в объятиях рая.