Всего лишь имя

Цзинь Гуанъяо впервые встречает Чу Сичэня во время церемонии приветствий в тронном зале Юньмэн Цзян. Тот стоит к нему полубоком за спиной брата главы Цинхэ Не, над которым возвышается на целую голову, и сжимает в руках деревянную шкатулку. Его ханьфу традиционного для Нечистой Юдоли темно-серого цвета. Волосы собраны в строгий узел. Он не член семьи Не, не ее наследник. Чу Сичэнь слуга. Помощник Не Минцзюэ. Цзинь Гуанъяо уверен, что большинство приехавших на обучение юных господ не обратили на Чу Сичэня ровно никакого внимания. Да что там, он и сам-то отметил его присутствие лишь благодаря науке Цзинь Гуаншаня, заставившего его перед отправкой в Пристань Лотоса вызубрить биографию каждого мало-мальски важного человека, который может ему там встретиться. И все-таки, зацепившись однажды взглядом за статную фигуру Чу Сичэня, Цзинь Гуанъяо поневоле снова и снова к ней возвращается. Представители кланов один за другим выходят в центр тронного зала и вручают Цзян Фэнмяню свои дары. Согласно этикету, первыми идут наименее влиятельные клана, последними — кланы великие. Ланьлин Цзинь, конечно же, предпоследний. Цзинь Гуаншань сбился с ног, доказывая всему заклинательскому миру, что его клан богаче и опаснее, нежели Юньмэн Цзян или Цинхэ Не. С Цишань Вэнь спорить он пока не решается. Гусу Лань же после давнего грязного скандала предпочитает скрываться ото всех среди высоких гор и праведных книг. Цзинь Гуанъяо внимательно следит за каждой из склоняющихся в церемонном поклоне делегаций, стараясь не думать о стоящем по правую руку Цзинь Цзысюане с завистью. Младшему брату не предстоит стать в будущем главой клана, и потому он волен делать все, что ему заблагорассудится. Пока Цзинь Гуанъяо прогрызается чрез хитросплетения межклановых отношений, Цзинь Цзысюань тратит все свое время на тренировки с мечом, покупку одежды и флирт с девушками. Вот и сейчас тот, позабыв обо всех обязанностях второго господина, старательно строит глазки замершей у отцовского трона Цзян Яньли. Его недопустимое поведение не остается незамеченным. Судя по искрящимся негодованием лицам Вэй Усяня и Цзян Чэна, сразу по завершении официальной церемонии Цзинь Гуанъяо придется разбираться с их недовольством, готовящимся пролиться на непутевую голову брата. Цзинь Гуанъяо незаметно дергает Цзысюаня за рукав и тихонько шикает, призывая к порядку. Это ненадолго отвлекает его от церемонии. Когда он снова поднимает взгляд, перед троном Цзян Фэнмяня склоняются представители Нечистой Юдоли. Чу Сичэнь выходит из-за спины Не Хуайсана и вручает главе Цзян шкатулку. Мгновением спустя делегация Не уже покидает центр зала. В этот момент Цзинь Гуанъяо наконец получает возможность рассмотреть лицо Чу Сичэня. Лицо его поражает. Этот мужчина — самый красивый человек из всех, кого Цзинь Гуанъяо когда-либо встречал в своей жизни. Чу Сичэнь прекрасен просто удивительно, почти преступно. И все же, Цзинь Гуанъяо это знает наверняка, он даже не входит в список самых привлекательных молодых господ Поднебесной. Сам Цзинь Гуанъяо в этом списке замыкает первую пятерку. Цзысюань ее возглавляет. Что ж, младшему брату стоило бы радоваться, что этот рейтинг не включает в себя слуг и бастардов, ведь вполне очевидно, что с Чу Сичэнем ему не тягаться. * Тренировкам с мечом в Пристани Лотоса уделяется куда больше значения, нежели в Башне Кои. Приглашенные адепты торчат на поле с утра до позднего вечера и приползают в свои спальни совершенно измотанными. Большинству из них (например, Цзинь Цзысюаню или господам Вэй и Цзян) это не мешает тратить ночи на распитие лотосового вина. Цзинь Гуанъяо же, привыкшего к чтению книг куда больше, нежели к физическим нагрузкам, хватает лишь на ежевечернее письмо с отчётом для отца. После он обыкновенно падает на кровать и забывается мертвым сном. Такое положение дел Цзинь Гуанъяо даже радует. Он боится, что, будь у него больше времени и сил, он бы уже додумался до чего-то совершенно недопустимого, ведь Чу Сичэнь прочно поселился в уголке его сознания с самой первой их встречи. Цзинь Гуанъяо старательно гонит мысли о нем и все равно почти постоянно думает. Это странно и необъяснимо. Чу Сичэнь не сказал Цзинь Гуанъяо ни одного слова, они единственный раз встретились взглядами, и все же он не может задушить в себе растущий интерес. Когда Цзинь Гуаншань в письме напоминает о необходимости завести полезные связи среди прибывших на обучение в Юньмэн Цзян молодых господ, Цзинь Гуанъяо первым делом обращается к Не Хуайсану. Он знает, отец наверняка надеется на его дружбу с Вэнь Сюйем или Цзян Чэном, но, хоть близкие отношения с обоими наследниками и кажутся куда более полезными для будущего его клана, никто из них не знает ничего о Чу Сичэне. Не Хуайсан же с Чу Сичэнем знаком и только рад поделиться информацией. — Мой брат его очень ценит, — охотно рассказывает он, пока Цзинь Гуанъяо правит многочисленные ошибки в его домашнем задании, — Не Минцзюэ же из тех, кто уверен, что человека нельзя судить по его происхождению. Ты знаешь о происхождении Чу Сичэня? — М? — отвечает Цзинь Гуанъяо неопределенно. Скандальную историю Чу Сичэня он уже слышал в пересказе Цзинь Гуаншаня, но не против познакомиться и с версией Не Хуайсана, уверенный, что сможет почерпнуть из нее что-то новое. — О, он ведь бастард Цинхэн-цзюня. Старший сын, на самом-то деле. Говорят, его мать была сильной заклинательницей и исключительно красивой женщиной. Цинхэн-цзюнь встретил ее, будучи приглашенным адептом в Нечистой Юдоли, и сразу же влюбился. Он отдал ей свою налобную ленту, увез в Облачные Глубины, намеревался жениться. О том, что произошло дальше, почти ничего не известно. Единственное, о чем знает мой брат — дева Чу из древней кровной мести убила одного из старейшин Гусу Лань. Совет старейшин настаивал на ее казни. Цинхэн-цзюнь умолял позволить им сыграть свадьбу. Мать Чу Сичэня же не стремилась ни к одному из этих вариантов, так что сбежала из Облачных Глубин, предпочтя свободу удушающему плену алых одежд. Ее не пугала ни грозящая расправа, ни сын Цинхэн-цзюня под сердцем. Не Хуайсан умолкает и, обмахиваясь веером, ожидает реакции. Цзинь Гуанъяо послушно делает пораженное лицо: — Но как же Гусу Лань отпустил женщину, вынашивающую их наследника? — О, Гусу Лань не считает Чу Сичэня своим наследником. Честно говоря, со слов брата я знаю, что они и вовсе предпочитают думать, что его не существует. После произошедшего Цинхэн-цзюня практически сразу женили на другой девушке — порядочной, далекой от заклинательства и тщательно подобранной самими старейшинами. Гусу Лань же раз и навсегда закрылся от внешнего мира. Цинхэн-цзюнь был последним адептом, выезжавшим учиться за пределы земель клана. Что касается его нынешнего наследника, никто не знает ни его лица, ни имени. В Цинхэ Не мы величаем его просто «Нефритом Гусу»*. Как бы то ни было, Чу Сичэню не оставили права на место в Гусу Лань. После побега из Облачных Глубин его мать долгое время скиталась по всей Поднебесной. Будучи выдающейся заклинательницей она не только успешно сражалась с темными тварями, но и самостоятельно тренировала сына. Ты слышал, что Чу Сичэнь очень сильный фехтовальщик? — Правда? — Цзинь Гуанъяо искренне удивляется. Это первая крупица информации, что до сих пор не была ему известна. — Ага. Мой брат в свое время забрал его в Нечистую Юдоль именно поэтому. Ему тогда было лет тринадцать, а он уже владел духовным оружием и мог победить в бою половину взрослых адептов. Не Минцзюэ, кажется, надеялся, что, раз он близок ко мне по возрасту, то сумеет положительно повлиять и на мой стиль, но… Не Хуайсан прячет лицо за веером и смеется. О его проблемах с саблей не знает разве что ленивый. Цзинь Гуанъяо, впрочем, Не Хуайсана за это никак не осуждает. Несмотря на то, что его навыки в разы выше, он не из тех адептов, кто заслуживает похвалы госпожи Юй. — Но почему дева Чу позволила своему сыну стать частью вашего клана? — Ох, к этому времени мать Чу Сичэня уже умерла. Не Минцзюэ подобрал его чуть ли не на улице. Знаешь, молодой господин Чу — прекрасный воин и очень талантливый молодой господин, но к обычной жизни он совершенно не приспособлен. Мне кажется, если бы он не попал в Цинхэ Не, то вполне мог бы умереть где-нибудь от холода или голода. Представляешь, он не умеет даже стирать одежду! Трогательная подробность о бытовой беспомощности добавляется к стремительно растущей коллекции знаний Цзинь Гуанъяо о Чу Сичэне. Он аккуратно добывает все новую и новую информацию о нем, мечтая, как сможет когда-нибудь угостить любимым сортом чая, и покупая втихаря благовония с ароматом цветов сливы, который следует за молодым господином Чу волнующим шлейфом. Цзинь Гуанъяо решительно не понимает, что с ним творится, однако с каждым днем его все сильнее влечет к Чу Сичэню. Цзинь Гуанъяо украдкой следит за ним во время лекций, выискивает его фигуру на общих завтраках, старается поймать взглядом тень темно-серого ханьфу в лабиринтах коридоров. Он чувствует себя безнадежным, стремительно теряющим голову идиотом и каждый день клянет себя за это, не замечая главного. Чу Сичэнь втайне от всех кидает долгие взгляды на него самого. * С приходом лета Пристань Лотоса накрывает удушающая жара. В такую погоду хорошо сидеть с книгой в прохладе и тишине библиотеки, но у приглашенных адептов сейчас по расписанию занятие с мечом, и потому все они стоят на раскаленном песке тренировочного поля, обливаясь потом под многослойными ханьфу. Цзинь Гуанъяо окидывает взглядом учеников и устало вздыхает. Его брата снова нет в числе совершенствующихся. В последнее время Цзинь Цзысюань пропускает занятия все чаще. Вместо них он предпочитает проводить дни в навязчивых попытках добиться внимания девы Цзян. Цзинь Гуанъяо не так уж дружен с младшим братом и уж точно не интересуется его сердечными привязанностями, однако не может не заметить, что ситуация вокруг его увлечения Цзян Яньли в последнее время выходит из-под контроля. Не успевает Цзинь Гуанъяо додумать эту мысль до конца, как откуда-то из глубин Пристани Лотоса доносится возмущенный девичий выкрик, сопровождающийся отчетливым обращением «Цзинь Цзысюань». — Я убью этого павлина! — Вэй Усянь бросается на звук. — Все перья ему из хвоста повыдергиваю! — Встань в очередь! — Цзян Чэн спешит вдогонку. Остальные адепты, решив, что наблюдение за дракой куда интереснее опостылевшей всем тренировки, бросают мечи на песок и устремляются следом. Какие-то пару мгновений спустя на поле остается один лишь Цзинь Гуанъяо. Госпожа Юй окидывает его оценивающим взглядом. — А ты не хочешь пойти защитить своего брата? — Мне кажется, если я действительно хочу его защитить, мне следует позволить молодым господам Цзян и Вэй… кхм… «повыдергать перья из его хвоста». Возможно, это научит его такту и разумности. — Цзинь Гуанъяо дарит ей максимально дружелюбную улыбку, с какой привык разговаривать с матерью Цзысюаня. Госпожа Юй не скрывает своей нелюбви к Цзинь Гуанъяо, а он, как ни старается, не может определить, что является тому причиной. Возможно, все дело в том, что он так посредственен в фехтовании, возможно — в презрении к сыну весенней девы, пусть и ставшей законной супругой, возможно — в отвращении к его погрязшему в адюльтерах отцу. Как бы то ни было, госпожа Юй не собирается тратить время на Цзинь Гуанъяо. Она поджимает губы и уходит в дом, шипя себе под нос: — Наследник Цзинь Гуаншаня… Цзинь Гуанъяо остается один. Подумав с минуту, он решает, что это даже неплохо. В конце концов, куда комфортнее отрабатывать никак не дающиеся фехтовальные приемы в одиночестве, чем на глазах у целой толпы. Цзинь Гуанъяо поднимает меч и дает себе зарок выучить за сегодня хотя бы парочку важных форм. К наступлению часа лошади он понимает, что надежды напрасны. Как он ни старается, оружие не желает ему повиноваться. Цзинь Гуанъяо уже почти решается оставить бесплодные попытки, когда чувствует легкое прикосновение к плечу. — Вы неправильно стоите, — слышит он позади себя, — если позволите, я могу помочь в исправлении вашей стойки. Цзинь Гуанъяо замирает. Он знает этот мягкий, дружелюбный голос, хотя ни разу не общался с его обладателем лично. Отголоски фраз, произнесенных именно этим голосом, он пытался вычленить среди гама, царящего в общей трапезной. Этот голос он слышит в своих снах. Этот голос принадлежит Чу Сичэню. Человеку, с которым Цзинь Гуанъяо так давно хотел поговорить. Цзинь Гуанъяо представлял их личное знакомство столь часто, что уже запутался в многообразии придуманных им историй. Он фантазировал о том, как Не Хуайсан догадается наконец представить их друг другу, мечтал, как они случайно встретятся в городе, думал, как было бы неплохо решиться подойти и поклониться Чу Сичэню первым. Но ни в одной из его фантазий они не общались впервые посреди раскаленного тренировочного поля, где Цзинь Гуанъяо столько потел и изнывал от жары. Едва задумавшись о том, какие ароматы, скорее всего, он сейчас источает, Цзинь Гуанъяо утопает в смущении. Он застывает, не в силах ни двинуться, ни произнести хоть слово, и молится небожителям, чтобы запахи благовоний, над курильницей с которыми он еженощно развешивает свои одежды, оказались сильнее духа испарины. Чу Сичэнь истолковывает его молчание по-своему. — Кажется, я был излишне самонадеян. Наверняка вы не ищете наставлений слуги. Извините, если я… — Нет! — Почувствовав, что Чу Сичэнь отстраняется, Цзинь Гуанъяо разворачивается и ловит его вытянутые в церемонном поклоне руки. — Вам не за что извиняться! Я буду рад принять вашу помощь! Чу Сичэнь не спешит распрямляться, но поднимает на Цзинь Гуанъяо взгляд. В его глазах столько благодарности и приязни, сколько Цзинь Гуанъяо не получал, наверное, за все время жизни в Ланьлине. — Пожалуйста, не нужно кланяться. Это ни к чему. Мы же с вами ровесники. Вы говорили, что можете исправить мою стойку… Чу Сичэнь кивает, разгибается и шагает Цзинь Гуанъяо за спину. Он стоит так близко, что тот почти ощущает кожей тепло его тела. Воздух вокруг них раскален, чужой жар должен бы раздражать, но не раздражает. Напротив, Цзинь Гуанъяо хочется податься назад, прижаться, притиснуться, ощутить Чу Сичэня совсем-совсем рядом. Он отгоняет от себя эту мысль и встает в подходящую для боя позицию. Одна ладонь Чу Сичэня ложится на его предплечье, другая замирает на талии, поворачивая его корпус, вынуждая принять подходящее для тренируемой формы положение. Цзинь Гуанъяо приходится собрать в кулак всю волю, чтобы напомнить себе, что во всем этом нет ни капли эротизма. Чу Сичэнь отходит. Яо делает замах мечом и — о, чудо! — наконец-то успешно проводит так долго не дававшийся прием. — Молодой господин Чу! — Цзинь Гуанъяо не может сдержать восторга. — Вы потрясающий наставник. Вам удалось столь быстро обучить такого безнадежного ученика, как я! Это достойно восхищения! — Не стоит наговаривать на себя, вы вовсе не безнадежны. На самом деле у вас очень высокий потенциал. Просто ваша наставница, она… — Чу Сичэнь смущенно опускает глаза в пол, силясь подобрать подходящие слова. — Она не дает себе труда по-настоящему тренировать вас. Именно вас. — Тогда ей стоит позволить себе отдых и попросить вас заменить её. — Не думаю, что госпожа Юй это допустит. Она отказалась пустить меня на поле даже в качестве ученика. Боюсь представить, как она отреагирует, увидев меня учителем. Цзинь Гуанъяо теряет дар речи. Он замечал, что Чу Сичэнь присутствует лишь на теоретических занятиях, игнорируя практические, но был уверен, что это связано с его заклинательским уровнем, слишком высоким, чтобы обучаться наряду с рядовыми адептами. Он и помыслить не мог, что Чу Сичэня на тренировки попросту не пускают. — Но почему? — Она сказала, что готова терпеть в своем доме и на своих занятиях сына слуги, но бастард убийцы — это уже слишком. То, как легко Чу Сичэнь озвучивает столь нелестное мнение о себе, огорошивает Цзинь Гуанъяо. Он знает, что некоторые не прочь и за его собственной спиной обсудить скабрёзные подробности небезупречного происхождения наследника, родившегося от брака главы клана и жемчужины весеннего дома, но и представить не может, что бы почувствовал, назови его кто-то «сыном шлюхи» в лицо. Цзинь Гуанъяо вертит эту мысль в голове так и эдак и понимает, что не испытывает ни малейшего желания и дальше обучаться фехтованию под началом госпожи Юй. Вместо этого ему приходит в голову другая идея, столь дерзкая, что он спешит ее озвучить до того, как успеет передумать: — Молодой господин Чу, я не смею просить вас, но, может быть, вы согласитесь дать мне еще пару уроков владения мечом. Чу Сичэнь, все это время изучавший носки своих сапог, медленно поднимает взгляд на Цзинь Гуанъяо. Его глаза сияют. — Я почту это за честь. * В ночь перед первой тренировкой под руководством Чу Сичэня Цзинь Гуанъяо не может уснуть. Он перечитывает написанный для отца отчет, пытается медитировать, открывает и закрывает взятую в библиотеке Пристани книгу. Не помогает. Его мысли настойчиво вертятся вокруг предстоящей встречи. Цзинь Гуанъяо предвкушает завтрашний урок и одновременно страшно боится на нем опростоволоситься. Ему так хочется произвести на молодого господина Чу впечатление. Заинтересовать. Понравиться. Утро встречает Цзинь Гуанъяо пробивающимся через ставни ярким солнцем и криками из соседней спальни. Он морщится — судя по всему, за стенкой назревает очередная ссора между Вэй Ином и Цзинь Цзысюанем, которые всю прошедшую ночь мирно распивали вместе вино. Цзинь Гуанъяо закатывает глаза. Эта история начинает здорово его раздражать. Он берет верхнее ханьфу, что накануне подобрал специально для сегодняшнего урока, и отправляется в общие купальни. Цзинь Гуанъяо всегда уделял своему внешнему виду пристальное внимание, за что частенько удостаивался насмешек младшего брата, и намеревается сегодняшним безупречным обликом изгнать из памяти Чу Сичэня свой вчерашний конфуз. Он долго стоит под прохладными струями, сражается с непослушными волосами, втирает в кожу благовония. Перед выходом из купален Цзинь Гуанъяо ловит взглядом собственное отражение. После всех манипуляций он выглядит так, будто готовится встречать почетную делегацию в Башне Кои, а не тренироваться под руководством возможного друга. Цзинь Гуанъяо корит себя за нарочитую аккуратность и даже подумывает вернуться в спальню и поменять верхнее пао на что-нибудь с меньшим количеством вышивки, но вспоминает о шуме из соседних покоев и заставляет себя передумать. Настроение Цзинь Гуанъяо портится. Ему совсем не хочется, чтобы молодой господин Чу разгадал его интерес к себе. Стоит Цзинь Гуанъяо увидеть Чу Сиченя, поджидающего его у ворот Пристани Лотоса, как все сомнения моментально улетучиваются. Чу Сичэнь подобен небожителю. Его облик до того безупречен, что, не будь Цзинь Гуанъяо уверен, что был в купальне один, заподозрил бы, что Чу Сичэнь, как и он, потратил утро на наведение марафета.** — Где мы будем тренироваться? — спрашивает Цзинь Гуанъяо после формальных приветствий. — Я знаю невдалеке от города удобную поляну. Она находится на берегу реки. Довольно удачное расположение, учитывая жару. * Урок с Чу Сичэнем превосходит все ожидания Цзинь Гуанъяо. И дело даже не в том, что он, так долго фантазировавший о близком общении с ним, наконец получает возможность провести время рядом. Просто Чу Сичэнь действительно сильный боец и хороший наставник. Всего за одно занятие под его руководством Цзинь Гуанъяо добивается больших успехов, чем за месяц тренировок с госпожой Юй. Рядом с ним Цзинь Гуанъяо чувствует себя талантливым воином, выдающимся заклинателем и просто исключительно важным для другого человеком. Чу Сичэнь буквально окружает его своим теплом и поддержкой. Он осыпает Цзинь Гуанъяо комплиментами, мягко исправляет ошибки, щедро делится собственными секретами. Они идут обратно в Пристань Лотоса, держась друг к другу так близко, насколько это позволяют приличия. Золотой рукав Цзинь Гуанъяо касается серого рукава Чу Сичэня. Ноздри ласкает неуловимый аромат цветов сливы. Цзинь Гуанъяо знает, что они должны вот-вот попрощаться, и понимает, что никак не может изыскать внутри себя силы для этой разлуки. — Молодой господин Чу! — Наследник Цзинь! Звучит практически одновременно. — Вы… — Цзинь Гуанъяо теряется. — Вы хотели что-то сказать? — Нет-нет, вы первым начали разговор, пожалуйста, продолжайте. — Я… Я просто… Вы… — Цзинь Гуанъяо так смущен, что может лишь радоваться опускающимся на Юньмэн сумеркам, что скрывают заливающий его щеки румянец. — Вы не хотели бы сходить поужинать? Я имею в виду, в городе. Не в общей трапезной. — О, вы не поверите, я хотел предложить вам то же самое… * В свою спальню Цзинь Гуанъяо возвращается глубоко за полночь. Он сбрасывает верхнее ханьфу, отворяет ставни, впуская в комнату свежий воздух, и падает спиной на кровать, широко раскинув руки. Его губы против воли растягиваются в широкой улыбке. Цзинь Гуанъяо снова и снова прокручивает в памяти события прошедшего вечера. Он почти не помнит, что они ели — кажется, вопреки запретам проклятых Ланей, что-то мясное, — но уверен, что до конца своих дней не сможет вымарать из памяти момент, когда, передавая Чу Сичэню пиалу с чаем, ласкающим движением провел пальцами по тыльной стороне его ладони. Он знает, что если кто-то спросит его об убранстве таверны, где они ужинали, он не сумеет дать внятного ответа, но вместе с тем убежден, умей он рисовать, потратил бы ночь, пытаясь запечатлеть на портрете выражение глаз Чу Сичэня, поднимающего взгляд в ответ на это прикосновение. Цзинь Гуанъяо не девственник — демоны, он же вырос в Ланьлине! Он не девственник, и вместе с тем это краткое столкновение взглядов и рук кажется ему самым эротичным, что только происходило в его жизни… * Совместные тренировки, так же, как и совместные ужины, становятся их традицией. Они не могут заниматься каждый день. У Чу Сичэня, как у заместителя Не Минцзюэ, куча дел. Цзинь Гуанъяо пропадает на лекциях. Однако, едва им обоим удается отыскать свободное время, они спешат на скрытую в сочной зелени леса поляну. Навыки Цзинь Гуанъяо прогрессируют стремительно. Еще быстрее растет его привязанность. Он наслаждается каждым мгновением, проведенным рядом с Чу Сичэнем, и думает лишь о нем, когда они не вместе. Цзинь Гуанъяо даже не подозревал, что рядом с кем-либо ему может быть так тепло и комфортно. После жизни в Ланьлине, где все друг за другом следят и старательно плетут интриги, говорить, не взвешивая каждое слово, оказывается удивительно приятно. Он читает Чу Сичэню поэмы, пересказывает истории из книг, начинает учить игре на гуцине, традиционном для Ланей, но не знакомом молодому господину Чу. Цзинь Гуанъяо ощущает себя довольным и свободным, будто вырвавшаяся в полет птица. Единственное, что омрачает его счастье — они друг друга почти не касаются. Нет, Чу Сичэнь по-прежнему кладет ладони на его запястья и прижимается грудью к спине, когда поправляет боевые стойки, сам он все также нет-нет, да и ласкает украдкой пальцами его пальцы, передавая пиалу с чаем, но дальше этого, увы, не заходит. Не то, чтобы Цзинь Гуанъяо недостаточно их близкой, не переходящей границ приличий дружбы, но распутная Цзиньская кровь будоражит в нем приземленные телесные потребности. Цзинь Гуанъяо корит себя за это. Он уверен, что молодой господин Чу, хоть и рожден бастардом, наполовину Лань, а значит, разврат не может не вызывать в его душе отвращения. Цзинь Гуанъяо гонит от себя плотские мысли, все чаще и чаще прячась по утрам в прохладных с ночи купальнях. Он так привыкает к своим изнурительным, но совершенно бестолковым попыткам отказаться от сжигающих изнутри желаний, что, когда Чу Сичэнь сам его целует, в первое мгновение даже забывает ответить. В этот момент они сидят в тени раскидистого дерева, прижимаясь спинами к его теплой шершавой коре, и обсуждают прочитанную накануне книгу. Легкий ветерок подхватывает с ветвей вишен, окружающих поляну и цветущих круглый год, крохотные розовые лепестки и отправляет их в хоровод вокруг Цзинь Гуанъяо и Чу Сичэня. Цзинь Гуанъяо смеется, отмахиваясь от планирующих на него лепестков рукавом. Чу Сичэнь возвращает ему мягкую, чуть неуверенную улыбку, медленно придвигается ближе и приникает губами к губам… Едва Цзинь Гуанъяо не только вспоминает, что на поцелуи принято отвечать, но и, как подобает Цзиню, перехватывает инициативу, Чу Сичэнь на мгновение прерывается и замирает, ловя Цзинь Гуанъяо в плен своего взгляда. — Наследник Цзинь, я думал, вы никогда меня не поцелуете... — Не называй меня так… Не после того, как… Наследник Цзинь, небожители, это так формально… — Как мне звать тебя? — А-Яо. Я же… — Цзинь Гуанъяо на секунду задумывается. — Я буду звать тебя гэгэ. — Это еще почему? Мы ведь ровесники. — О нет, — Цзинь Гуанъяо, так много выяснивший от Не Хуайсана, точно знает ответ на этот вопрос, — ты старше. На четыре с половиной месяца… * Их роман, начинавшийся столь неспешно, развивается стремительно. Они проводят вместе каждое свободное мгновение. Делят один стол в трапезной, садятся рядом друг с другом на редких общих лекциях, вдвоем помогают Не Хуайсану с домашними заданиями. Тот смотрит на них лукавым взглядом и прячет ухмылки за веером, явно прекрасно сознавая, что именно рядом с ним происходит. Цзинь Гуанъяо отчего-то глубоко наплевать на то, что он или кто-то еще о его увлечении думает. Всегда привыкший сохранять невозмутимое лицо и тщательно скрывать свои тайны, сейчас он по-глупому безрассуден. Ланьлин с его многосложными интригами далеко, а Чу Сичэнь совсем-совсем близко. Он забирается руками под его ханьфу через десять дней после первого поцелуя. Цзинь Гуанъяо опасается, что Чу Сичэнь попытается его притормозить, но этого не происходит. Вместо этого тот сам распахивает шелк на его груди и припадает губами к обнажившимся ключицам. — А-Яо, — шепчет он, опаляя кожу дыханием, — мой, мой А-Яо. Цзинь Гуанъяо откидывается на нагретую золотыми лучами траву, подставляется под поцелуи, тонет в прикосновениях. Он загорается мгновенно. Вспыхивает. Теряет остатки сдержанности и воли. Его пальцы тянутся к широкому поясу, перехватывающему талию Чу Сичэня, а губы раскрываются, исторгая из груди стон. Цзинь Гуанъяо так давно хотел этого, так долго ждал. Он почти не верит тому, что ему… можно. Чу Сичэнь выпутывается из верхних пао, сбрасывает с плеч нижние и предстает перед Цзинь Гуанъяо в одних лишь штанах. От этого зрелища у того сбоит сердце и перехватывает дыхание. — Красивый, — Цзинь Гуанъяо оглаживает ладонью крепкие мышцы, — демоны, до чего же ты красивый! Чу Сичэнь накрывает его губы, вкладывая в поцелуй всю рожденную услышанными похвалами благодарность. Его руки поспешно расправляются с многочисленными слоями одежд Цзинь Гуанъяо и завязками собственных ку. Кожа прижимается к коже. Цзинь Гуанъяо чувствует, как в его напряженный член упирается член Чу Сичэня. Это приводит его в восторг. Великолепный, величественный, недостижимый Чу Сичэнь так сильно его вожделеет! Цзинь Гуанъяо хочется слиться с ним в единое целое, впустить в себя, открыться целиком, довериться. Он подкидывает бедра вверх, вынуждая Чу Сичэня двигаться. Тот отзывается несдержанным выкриком. Цзинь Гуанъяо сходит с ума от такой реакции. Он снова толкается навстречу. А затем еще раз. И еще. — А-Яо, — Чу Сичэнь трется членом о член, перенимая заданный Цзинь Гуанъяо ритм, — мой прекрасный, смелый А-Яо. — Не замолкай, зови меня, кончи с моим именем. — А-Яо, — послушно откликается Чу Сичэнь — А-Яо, А-Яо… Кожа Чу Сичэня пахнет солнцем, волосы — цветами сливы. Цзинь Гуанъяо впитывает в себя эти запахи и не может ими насытиться, не может надышаться. Он закидывает согнутую в колене ногу на бедро Чу Сичэня, прижимаясь теснее. Под его спиной скользкий шелк раскинутого на земле халата, соски чувствительно трутся о чужую грудь. Цзинь Гуанъяо хорошо. Он тонет в ощущениях, прикосновениях, жаре, ритме, другом человеке. Его член каменно стоит, сознание тонет в остром возбуждении. Чу Сичэнь легонько сжимает зубами его нижнюю губу. Это подхлестывает. Делает вожделение ярче. Цзинь Гуанъяо кусается в ответ, слегка отстраняется и запрокидывает голову, бесстыдно подставляя под ласки шею. Ему хочется распахнуться для Чу Сичэня, окружить собой, обернуть своей плотью. Вручить, подарить, отдать себя всего. Хочется, чтобы тот сделал его своим, заявил на него свои права, оставил на коже метки… Чу Сичэнь не ведется на провокацию, оставаясь до боли аккуратным. Он целует Цзинь Гуанъяо так трепетно, будто боится сломать. Гладит по волосам. Смотрит как на драгоценность. — А-Яо, — укоризненно шепчет он, — ну что же ты, будь осмотрительным. — Пожалуйста, — хнычет Цзинь Гуанъяо — где-нибудь под воротником. Я хочу… хочу… Пусть будет хотя бы там, где никому, кроме тебя, не видно… — Хорошо… — Чу Сичэнь сдувает с лица Цзинь Гуанъяо непослушную прядь, скользит губами по его шее от уха до изгиба плеча и всасывает кожу там, где ее обычно скрывает плотная ткань. Место поцелуя коротко вспыхивает и почти незаметно саднит. Цзинь Гуанъяо удовлетворенно стонет в ответ. Последние здравые мысли покидают его голову. Он запускает руку между телами и сгребает два члена, прижимая их к друг к другу. Чу Сичэнь льнет к нему, отзываясь на каждое движение ладони отчаянным всхлипом. — А-Яо, — как и обещал, он кончает с именем на губах... * Когда Цзинь Гуанъяо возвращается в свою спальню, Пристань Лотоса погружена в сонное безмолвие. Он отворяет дверь в покои, зажигает взмахом руки свет в фонарях под потолком и вздрагивает от неожиданности. Напротив него, попирая плечом стену, стоит Цзинь Цзысюань. — Ты нарываешься на скандал, — заявляет тот вместо приветствия. — О чем ты? — О твоей идиотской интрижке. — Какой еще интрижке? — Небожители, А-Яо, ты слишком умен, чтобы всерьез считать меня идиотом! Ты правда рассчитывал, что я не замечу твои шашни с ланьским бастардом? Цзинь Гуанъяо не отвечает. Он не то чтобы надеялся, что Цзинь Цзысюань о его романе не узнает. Скорее… он и вовсе о его реакции не задумывался. Это пугает. Цзинь Гуанъяо привык просчитывать свои шаги, привык обращать внимание на окружающих, привык знать все наперед. Неужели влюбленность сделала его настолько опрометчивым? Пауза затягивается. Цзинь Цзысюань качает головой. — Братец, это глупо… — Но почему? Потому что он мужчина? Бастард? Сын убийцы? Ну и что с того? Разве это может быть причиной того, чтобы не быть с ним? Наш отец женился на женщине из весеннего дома, почему я… — А-Яо, — Цзысюань резко его обрывает, вглядываясь в лицо чуть ли не с ужасом, — ты что такое несешь? Какая еще женитьба? Демоны, ты только послушай себя! — А что в этом такого? — Цзинь Гуанъяо впервые озвучивает идею о брачном союзе с Чу Сичэнем, не только кому-то, но даже себе самому. Отчего-то эта мысль не кажется ни пугающей, ни скандальной. Напротив, решение отбить три поклона с человеком, что безраздельно властвует в его сердце, видится естественным и верным. — По-твоему, это испортит мне репутацию? Разрушит жизнь? С чего вдруг? Нашему отцу свадьба с бывшей проституткой нисколько не помешала! — Я не утверждаю, что это разрушит твою жизнь. Это разрушит жизнь ему. Ты правда желаешь Чу Сичэню участи своей матери? Стоит Цзинь Гуанъяо услышать эту фразу, все заготовленные слова застревают у него в горле. «Участь своей матери» — даже если бы Цзысюань захотел, он бы не смог подобрать более весомого аргумента… Когда девятнадцать лет назад Цзинь Гуаншань женился на Мэн Ши, та моментально превратилась в кумира девушек каждого весеннего дома Поднебесной. Еще бы — проститутка, сумевшая заманить в сети брака не просто своего клиента, но целого главу великого клана, казалась им подобной небожительнице. Торговки страстью мечтали о судьбе Мэн Ши, и жизнь ее первое время действительно была подобна сказке. У нее были дорогие наряды, красивый дом, безопасность и стабильность. Мэн Ши родила сына. Цзинь Гуаншань, тогда еще не чаявший души в супруге, официально объявил его своим наследником. Мэн Ши была так счастлива, что не замечала ни гнусных шепотков, преследующих каждый ее шаг, ни злых взглядов старейшин, ни юных дев, коих вокруг Цзинь Гуаншаня становилось все больше. Не успел клан Ланьлин Цзинь отпраздновать и второго дня рождения наследника, как Цзинь Гуаншань увлекся другой. Будь его законная супруга женщиной достойного происхождения, главу клана осудили бы. Мэн Ши же была бывшей проституткой. У нее не было ни денег, ни связей, ни идущей в качестве приданого армии. Цзинь Гуаншань женился повторно. У его новой избранницы были миловидное лицо, громкое имя и прилагающийся к этому имени военный союз. Официально Мэн Ши оставалась госпожой Цзинь. Реальное же ее положение было немногим лучше, чем у наложницы. Самое страшное, что она продолжала страстно любить Цзинь Гуаншаня и жила от одной встречи с ним до другой, радуясь любому проявлению внимания, словно ребенок. Тот же обществом Мэн Ши откровенно тяготился. Он построил для нее отдельный дом за пределами основной резиденции, выделил слуг, щедро отсыпал денег и вычеркнул из собственной жизни. Когда его изредка спрашивали о Мэн Ши, он, казалось, даже имя ее вспоминал с трудом… — Я не он, — отзывается наконец Цзинь Гуанъяо, — я не наш отец! Я люблю Чу Сичэня и не собираюсь предавать его! — Уверен, отец когда-то говорил точно так же. Легко клясться в любви кому-то, находясь на положении приглашенных адептов Юньмэна. Гораздо сложнее сохранить это чувство, когда один из вас станет главой великого клана, а второй…кем? Просто мужем? Наложником, что не может ни помочь с клановыми союзами, ни даже родить наследников? Как думаешь, он готов терпеть пересуды за спиной? Готов видеть в глазах каждого встречного неприкрытое презрение? Вы не равны. Ты и сам знаешь, что это не приведет ни к чему хорошему. — В какой-то другой жизни, мы оба могли бы родиться бастардами… — В какой-то другой жизни, вы оба могли бы родиться наследниками великих кланов... * Наутро после разговора с Цзысюанем Цзинь Гуанъяо отсиживается в своей комнате. Он знает, что Чу Сичэнь ждет его у ворот Пристани для совместной тренировки, знает, что Не Хуайсан надеется на его помощь на лекции, но все равно не может заставить себя выйти за дверь. Цзинь Гуанъяо презирает себя за малодушие, но мысль о том, чтобы встретиться с Чу Сичэнем и посмотреть ему в глаза, вызывает дрожь. Он не находит слов, которые обязан ему сказать. Он боится, что, увидев его, просто бросится ему на шею на глазах у всех, позабыв о здравом смысле и наставлениях Цзинь Цзысюаня. Утренняя прохлада сменяется полуденным жаром, гонг отбивает начало обеда, а затем и ужина. Цзинь Гуанъяо продолжает прятаться в покоях. Он слышит, как кто-то несколько раз подходит к его двери и мнется возле нее, не решаясь постучать. В эти моменты он замирает, одновременно и надеясь не услышать стук, и молясь всем богам о том, чтобы он раздался. Человек за дверью уходит. Возвращается. Повторяет этот цикл несколько мучительных раз. Когда ближе к полуночи Цзинь Гуанъяо замечает в коридоре громкие шаги, завершающиеся у его порога, он подскакивает к двери и сам ее отворяет. За ней Цзинь Цзысюань. Он держит в одной руке коробку с едой, в другой — два кувшина лотосового вина. — Уверен, тебе это нужно, — говорит он и без приглашения заходит в комнату. Они безмолвно размещают на столе ужин, садятся на колени друг против друга и выпивают по пиале вина. Цзинь Гуанъяо сразу же наливает вторую. Затем третью. На голодный желудок вино быстро бьет в голову. — Как он? — спрашивает Цзинь Гуанъяо слегка заплетающимся языком. — Ты его видел? — Не видел, но знаю, что вечером он вернулся в Нечистую Юдоль. — Что?! — Второй господин Не говорил, что первый господин Не давно его призывал, но тот каждый раз находил повод остаться. — Демоны… Как же так? Я ничего не сказал. Я даже не успел с ним объясниться. — Молодой господин Чу и сам все прекрасно понял. Уверен, он всегда это понимал. Цзинь Гуанъяо не отвечает. Он бездумно жует шарик сладкого клейкого риса, даже не ощущая его вкуса, и чувствует, как глаза невыносимо жжет невысказанным и невыплаканным. — Так ведь лучше, А-Яо. — Цзинь Цзысюань снова наполняет вином его пиалу. — Просто выпей. Выпей и забудь. * Забыть у Цзинь Гуанъяо не получается. Не помогают ни сбивающее с ног утреннее похмелье, ни учеба, ни попытки самостоятельных тренировок, в которые он кидается с головой. Цзинь Цзысюань по-прежнему ухаживает за Цзян Яньли, Не Хуайсан по-прежнему доводит госпожу Юй до лиловых вспышек Цзыдяня своим обращением с саблей. Жизнь приглашенных адептов идет своим чередом, и только Цзинь Гуанъяо перемещается по Пристани Лотоса собственной истлевшей тенью. Он едва заставляет себя выбираться из кровати по утрам, почти не ест и спит урывками. В ночь перед выпуском приглашенные адепты с попустительства Цзян Фэнмяня устраивают в Пристани Лотоса форменный бардак. Вино льется рекой, небо горит разноцветными фейерверками, повсюду разносятся задорные песни. Вэй Усянь, Цзян Чэн и их то ли враг, то ли друг — кажется, они сами так и не разобрались — Цзинь Цзысюань притаскивают из города фигуру бумажного дракона и каким-то невероятным образом умудряются заставить ее двигаться. Вэнь Цин, всегда отвечавшая на неуклюжие знаки внимания Цзян Чэна весьма холодно, глядя на это, внезапно кидает ему лотосовый цветок. Остальные адепты хохочут и пускаются вокруг дракона в пьяный пляс. Цзинь Гуанъяо в веселье не участвует. Закрывшись в собственной спальне, он сидит на полу с закрытыми глазами, периодически стирая горячую влагу со щек. Его дверь сотрясается от стука. Цзинь Гуанъяо морщится. Это, конечно же, Цзинь Цзысюань со своим вином, весельем и глупыми выходками. Ему же хуже. Цзинь Гуанъяо поднимается на ноги, топает к двери и распахивает ее, намереваясь вылить на не желающего оставлять его в покое младшего брата всю свою боль и негодование. Гневные слова замирают у него на губах. На пороге он видит Чу Сичэня. Тот выглядит откровенно плохо. Его лицо похудело и осунулось, под покрасневшими глазами залегли тени. И он пьян. Пьян ощутимо. — А-Яо, — он шагает в комнату, едва не запинаясь о порог, — то есть, наследник Цзинь, здр… здравствуйте. Цзинь Гуанъяо подхватывает его под локоть, помогает дойти до кровати и усаживает на нее. Он бросается к своему столу, возвращается с кувшином воды и протягивает пиалу Чу Сичэню. — Молодой господин Чу, прошу вас. — О нет, спасибо, мне более чем достаточно. — Это вода, вы так много выпили? — Всего пару глотков. Не смог прорваться через молодого Вэя и твоег… вашего брата. Никогда не умел пить по-нормальному. Я же гуев Лань. — Чу Сичэнь страдальчески прикрывает глаза. — Во всем, кроме имени. — Мне жаль, что по имени вы не Лань. — А мне не жаль. Точнее, не было жаль до недавнего времени. Цзинь Гуанъяо сглатывает. Чу Сичэнь все понял правильно. Конечно же. Глупо было сомневаться. — Вы прибыли сюда, чтобы забрать Не Хуайсана? — спрашивает он, просто чтобы что-то сказать. — Нет. Я хотел найти вас. Насмотреться напоследок, поговорить, попросить кое о чем… Чу Сичэнь на мгновение замолкает, будто бы набираясь храбрости, а затем продолжает. Его голос подрагивает. Слова наскакивают друг на друга. Он спешит рассказать все до того, как его запал иссякнет, а подаренная алкоголем решимость выветрится. — Я хотел попросить об этом до того, как вы превратитесь в наследника клана Цзинь. Пока вы еще просто А-Яо. Пока я еще имею хоть какое-то право. Пока я… Пока вы… ты… словом, я хочу возлечь с тобой. По-настоящему. Как с мужчиной. Цзинь Гуанъяо давится вздохом. Предложение Чу Сичэня такое смелое. Откровенное. Желанное. На него так хочется согласиться. На него нужно, просто необходимо ответить отказом… — Я не могу. Мы… мы не можем. — Я не прошу у тебя ничего, не рвусь ни в супруги, ни даже в наложники. Я просто хочу познать, каково это. Хочу познать тебя и себя. Нас. Хочу, чтобы мне хотя бы было, что помнить. После такого Цзинь Гуанъяо уже не может сдержаться. Он тоже мечтает узнать, каково это — быть с Чу Сичэнем вот так, целиком и по-настоящему. Он запрещал себе думать об этом все эти дни. Он видел картины их неслучившейся близости во снах. Ему тоже нужно что-то, что он сможет хотя бы вспоминать. Он не улавливает момента, когда вдруг оказывается лежащим на кровати — очевидно, хмель Чу Сичэня передается и ему — и лишь краем сознания отмечает твердость матраца под лопатками и шорох жадно сминаемых, стаскиваемых одежд. Где-то за окном взрываются фейрверки, губы Чу Сичэня, скользящие по его шее, заставляют фейерверки вторить уже перед глазами. Цзинь Гуанъяо мечется по постели, подставляется под поцелуи, запускает руки в чужие волосы, расслабляя строгий узел. Заколка летит куда-то на пол, темные пряди накрывают обнаженные плечи. Яо пропускает их прохладный шелк сквозь пальцы. — Надо же, — он не может сдержать восторженного шепота, — я и не подозревал, что они такие длинные. Чу Сичэнь поднимает к нему лицо и улыбается. Улыбка выходит горькой. Цзинь Гуанъяо не знает о нем столь многого. Не знает и уже не получит шанса узнать. Цзинь Гуанъяо тянется к его губам, стараясь смыть нежностью горечь. Они не должны думать об этом сейчас. У них впереди целая жизнь вдали друг от друга, которую они еще успеют потратить на сожаления. Чу Сичэнь перекатывается на спину, укладывая Цзинь Гуанъяо на себя, обвивает ногами его бедра и пихает в ладонь прохладный фиал. До Цзинь Гуанъяо не сразу доходит, на что ему намекают. — Что? — Он глупо смотрит на масло, переливающееся жидким янтарем внутри пузырька. — Ты хочешь, чтобы я… ох, скажи, пожалуйста, что у тебя так уже с кем-нибудь было… — Нет, — лицо Чу Сичэня, вопреки всем ожиданиям светится не страхом, а радостью, — так у меня ни с кем еще не было. Именно поэтому мне необходимо, чтобы так у меня было с тобой. — Гэгэ… — А-Яо… — Хорошо. — Цзинь Гуанъяо решает не спорить. В своих фантазиях он бывал и внутри Чу Сичэня, и впускал его в себя одинаково часто. После этого они больше не разговаривают. Слова заменяет сбивчивый полуосмысленный шепот и тщательно сдерживаемые до закусывания губ вскрики. Снаружи раздаются пьяные голоса, совсем рядом хлопает дверь, прямо за стенкой Цзинь Цзысюань кому-то (предположительно Вэй Усяню) начинает старательно что-то доказывать. Ни Чу Сичэню, ни Цзинь Гуанъяо не нужно, чтобы их застукали. Масло струится по пальцам. Ноги Чу Сичэня раскидываются в стороны. Цзинь Гуанъяо скользит внутри, оглаживает, ласкает сжатые мышцы. Его взгляд неотрывно следит за Чу Сичэнем — без слов, без стонов он должен понять, что все делает правильно и не причиняет дискомфорта. Чу Сичэнь отзывается на прикосновения протяжным выдохом. Он разводит бедра шире, поднимает колени к груди. — Все хорошо? — безмолвно спрашивает Цзинь Гуанъяо взглядом. — Все отлично, — отвечает поощряющий кивок… Пристань Лотоса утопает в радостном шуме. Кто-то поет, кто-то хохочет, голосам Цзысюаня и Вэй Усяня за стенкой вторит смущенный лепет Вэнь Нина. В спальне Цзинь Гуанъяо тишина. Никто не должен услышать их. Никто не должен о них узнать… Жаркий плен нутра Чу Сичэня обнимает пальцы Цзинь Гуанъяо. Откровенно, искренне, сладко. Цзинь Гуанъяо и не думал, что неизменно спокойный тот может быть таким открытым и полностью лишенным смущения. Чу Сичэнь всегда казался сдержанным и прохладным, словно нефрит, которым ему не суждено было стать, но сейчас под ладонями Яо вовсе не камень, но пламя. Чу Сичэнь исступленно комкает простыни, распахивается Цзинь Гуанъяо навстречу, сжимает его собой, втягивает воздух короткими жадными вздохами. Цзинь Гуанъяо знает, что на месте этих вздохов должны были быть стоны. Цзинь Гуанъяо бесконечно жаль, что судьба не позволила ему их услышать… Когда Цзинь Гуанъяо толкается в Чу Сичэня членом, ему приходится сомкнуть зубы на собственном запястье, чтобы не закричать. Ощущение открытого доверчивого тела под собой, горячая податливость, любимое, самое красивое во всей Поднебесной лицо совсем-совсем близко окончательно мутят ему рассудок. Он рвано двигается, ощущая, как обвивающие его талию ноги вынуждают входить глубже и приникать теснее, и обреченно понимает, что, познав Чу Сичэня вот так, он уже никогда не сможет от него отказаться. Это страшно. Больно. Неотвратимо. Чу Сичень подбрасывает бедра ему навстречу, раскрывается целиком и сразу же до конца, почти неслышно шепчет на ухо что-то, в чем Цзинь Гуанъяо с трудом распознает неизменное из его уст «А-Яо». Его глаза блестят безумно и лихорадочно, на щеках закатным маревом распускается румянец. Он отдает себя всего. Позволяет абсолютно все и даже больше. Его руки притискивают к себе Цзинь Гуанъяо, губы алеют, проглатываемые стоны вибрируют в поцелуях. Цзинь Гуанъяо тонет в нем и в них двоих безвозвратно. Он вплавляется в Чу Сиченя, чувствует его изнутри, ощущает в себе. Их единение происходит одновременно и на этой кровати, и где-то высоко в небесах. Они спаиваются телами, сливаются потоками Ци, сплетаются меридианами. Реальность ускользает. Цзинь Гуанъяо уже не знает, где сейчас он, а где Чу Сичэнь. Он помнит, что это он был тем, кто проникал в чужое тело, и вместе с тем ощущает себя так, будто обладают сейчас именно им. Он ловит взглядом взгляд, шепчет имя Чу Сичэня в его же губы и падает в экстаз. Половину вздоха спустя его живот заливает чужое семя… * В Ланьлин оба молодых Цзиня возвращаются никакими. Цзинь Цзысюань мучается с похмелья. Цзинь Гуанъяо все еще пребывает мыслями в предыдущей ночи и лелеет осколки разбитого сердца. После устроенного им обоим с порога Цзинь Гуаншанем допроса настроение Цзинь Гуанъяо портится еще сильнее. По мнению отца, младший сын потратил время в Пристани Лотоса куда продуктивнее старшего. Тот сумел подружиться с Цзян Чэном и практически организовал собственную помолвку с Цзян Яньли. Аргументы Цзинь Гуанъяо, утверждающего, что он успел поднять уровень владения мечом, Цзинь Гуаншаня не впечатляют. — Фехтование, серьезно? — Презрительно цедит он сквозь зубы. — Ты думаешь, это хоть сколько-нибудь важно для будущего главы клана? Ты должен был найти в Пристани Лотоса союзников, а еще лучше жену! Может быть, мне стоит разжаловать тебя во вторые господа, раз уж Цзысюань справляется с ролью наследника куда лучше? Цзинь Гуанъяо привычно проглатывает рвущиеся с языка ответные колкости и отвешивает низкий поклон: — Цзинь Гуанъяо приносит свои извинения отцу и обещает исправиться. — Уж постарайся! Цзинь Гуаншань разворачивается вокруг своей оси, эффектно взмахивая золотыми полами одежд, и уходит в Башню Кои, на ходу выспрашивая у Цзинь Цзысюаня скабрёзные подробности выпускной пьянки. Цзинь Гуанъяо отправляется в другую сторону. В большом доме на окраине Ланьлина его ждет мать. Мэн Ши дарит ему куда больше понимания и нежности. Она хвалит за успехи, радуется, что тот завел пару приятных, а не полезных знакомств, гладит по волосам и осторожно спрашивает: — А-Яо, тебя что-то гнетет? Цзинь Гуанъяо смотрит в полное грусти лицо матери. Ее глаза отчего-то напоминают ему совсем другие, смотревшие на него с таким же теплом. Внезапно для самого себя Цзинь Гуанъяо срывается. Он сглатывает распирающий горло горький ком и рассказывает Мэн Ши о Чу Сичэне. — Почему, — исступленно вопрошает Цзинь Гуанъяо, завершая свою печальную исповедь, — почему наша жизнь так несправедлива? Почему, встретив свою любовь, я должен выбирать между тем, чтобы отказаться от нее или растоптать будущее самого важного для себя человека? — Это не совсем так, А-Яо, есть еще кое-что, от чего, желая сохранить свою любовь, ты можешь отказаться… — И что это? — Имя. Цзинь Гуанъяо застывает в недоумении, обдумывая эти слова и произошедший совсем недавно разговор с отцом, а затем бросается на шею матери в благодарном объятии. Не зря Мэн Ши считалась самой умной весенней девой во всей Поднебесной. Ей понадобилась всего пара минут, чтобы разрешить проблему, над которой Цзинь Гуанъяо бился целое лето. * Делегация из Ланьлин Цзинь прибывает в Нечистую Юдоль после полудня. Мэн Яо ощущает себя странно. Впервые он спускается с меча не по правую руку от отца, а за его спину, туда, где место остальной его свите. Он носит свой новый образ уже несколько дней, но до сих пор не может к нему привыкнуть. Он не скучает по сиянию среди снегов на груди или по проклятой киноварной точке, но пиетета, затыкавшего остальным Цзиньским адептам рты, ему не хватает. Не то чтобы обитатели Башни Кои уже начали в открытую перемывать ему кости — большинство все-таки еще не привыкло к тому, что Мэн Яо более не наследник, а значит, заслуживает куда меньшего уважения — но тихие шепотки его уже сопровождают. С другой стороны, сплетников можно понять. Не каждый день будущий глава великого клана рушит собственную жизнь ради неравного брака. Конечно же, Ланьлин гудит пересудами. Хорошо еще, что пока только Ланьлин. Сегодня это изменится. Мэн Яо окидывает взглядом делегацию Цинхэ Не. Чу Сичэня он находит сразу — еще бы, ростом его превосходит разве что глава клана. Несмотря на тоскливый и совершенно потерянный вид, тот все также неотразим. Цзинь Гуаншань оборачивается к Мэн Яо. — Готов? — спрашивает он. Мэн Яо кивает. Цзинь Гуаншань взмахом руки приказывает свите следовать за собой и раскланивается с Не Минцзюэ. В этот момент Мэн Яо ощущает по отношению к отцу непривычную благодарность. Все-таки тот поддержал его решение. Осыпал оскорблениями, обвинил в глупости, назвал «безнадежным сыном шлюхи», но поддержал. В глубине души Мэн Яо понимает, что отец еще сумеет извернуть этот скандал в свою пользу. В противном случае Цзинь Гуаншань не был бы Цзинь Гуаншанем. После обмена приветствиями обе делегации застывают на месте. Мэн Яо может наблюдать, как Не Минцзюэ втолковывает что-то Чу Сичэню. На лице Чу Сичэня разливается удивление. Он распахивает и захлопывает рот, пораженно качает головой, теребит рукав халата. Его взгляд мечется между лицом Не Минцзюэ и переливающийся золотом Цзиньской делегацией. Не Минцзюэ замолкает и от всей души хлопает его по спине. Этот дружеский удар заставляет Чу Сичэня ощутимо вздрогнуть и непроизвольно сделать шаг вперед. Не Минцзюэ разражается хохотом. — Ладно, Цзинь Гуаншань, пошли уже обсудим приданое. Две делегации сливаются в одну и скрываются за воротами Нечистой Юдоли. Мэн Яо и Чу Сичэнь остаются наедине. Мэн Яо физически ощущает, какая их обоих душит неловкость. — Молодой господин Цзинь, — начинает наконец Чу Сичэнь. — Мэн. — Что? — Разве глава Не не предупредил тебя? Я больше не ношу имени и титула наследника Цзиней. — Нет, он об этом рассказал, но…демоны, почему? Зачем ты это сделал? — Чтобы стать тебе равным. — А-Яо, — Чу Сичэнь шагает к Мэн Яо, падает перед ним на колени, обвивает руками его талию и прижимается головой к груди, — я этого не стою. — Стоишь, гэгэ, только ты один этого и стоишь… Эпилог Клан Гусу Лань участвует в грандиозной общей ночной охоте впервые за долгие годы. Его молодому главе Лань Ванцзи, всю жизнь прожившему в горах и вышедшему в мир только из-за войны с кланом Цишань Вэнь, эта охота кажется очень странной. Его поражают шумные, недисциплинированные адепты других кланов, их хитрые изворотливые главы, обилие алкоголя и мясо на столах. Он украдкой осматривается вокруг, стараясь сохранять видимую невозмутимость, и пытается понять, как в этом чуждом ему мире все устроено. Его взгляд цепляется за необычно яркое алое пятно за столами для крупных, но не великих кланов. Лань Ванцзи затапливает раздражение. Он не знает почти никого из приглашенных на гору Байфэн, но имена этих людей ему знакомы. Мэн Яо и Чу Сичэнь — главы организованного во времена Низвержения Солнца клана Мэн Чу и по совместительству люди, входящие в длинный список его личных причин для головной боли. Их история до того скандальна, что Лань Ванцзи противно ее даже вспоминать. Один из них — его собственный старший брат, бастард, позор Гусу Лань. Второй — сын шлюхи, обрезанный рукав, отказавшийся от титула Цзиньский наследник. Они объявили друг друга спутниками на тропе самосовершенствования и покинули свои кланы на заре кампании против Вэней. Во время Низвержения Солнца они трудились где-то в подполье, добывая разведданные для Цинхэ Не и Ланьлин Цзинь и призывая под свое крыло вэньских вассалов, недовольных политикой, проводимой властвующим над ними великим кланом. Как результат, после сражения в Безночном Городе Мэн Чу оказался не только кланом-героем выигранной битвы, но и одним из самых многочисленных кланов средней руки. У них были люди, сбежавшие из-под тоталитарной власти Вэней, Цзиньские деньги и бесценная военная поддержка Цинхэ Не. Поговаривали, после того, как одна из сильнейших адептов Мэн Чу Вэнь Цин поддастся наконец ухаживаниям главы Цзян, они сумеют породниться и с Пристанью Лотоса. Лань Чжань делает глубокий вздох, успокаивая поднявшуюся ярость, и отводит взгляд от нарочито ярких фигур. Одно он знает точно — как бы ни были хороши дипломатические таланты Мэн Яо, с Облачными Глубинами его клану точно не стать союзниками. Не с этими красными клановыми одеждами, так сильно напоминающими свадебные. Не с единственным, выглядящим насмешкой над Гусу Лань, выгравированным над входом в резиденцию правилом: «Следуй за своим сердцем».