Настурция

              Есть ли разница между «Не хочу видеть, как ты страдаешь» и «Не хочу, чтобы ты страдал»? Высокий и звонкий голос окончательно смешался с завышенными требованиями. Не отходя от стены, Чонгук неотрывно смотрел на стоящую у раковины чашечку, чтобы не поднимать взгляд на ругающуюся мать. Женщина сидела за столом и никак не заканчивала нотации, очень скоро начавшие повторяться по третьему кругу. Чонгук знал бы их все наизусть, но мать ловко твердила одно и то же разными словами снова и снова. Ее голос становился всё более резким, фразы всё более отрывистыми, а выражения всё более грубыми. Спрятав руки за спиной, парень мял пальцами красно-рыжий цветок, из-за которого и нарвался на очередной скандал. Похоже, это стало последней каплей для них обоих. — Ты не можешь запрещать мне всё на свете, не имеешь права, — выпалил Чонгук, едва только мать прервалась, переводя дух. Женщина метнула на него строгий взгляд, который отчетливо чувствовался кожей, заставлял сердце сжиматься. — Нельзя же запирать человека в коробку. Разве так из меня вырастет достойный человек? Думаешь, что лучше запрещать детям иметь свое мнение и… — Замолчи! — почти взвизгнула женщина, стукнув ладонью по столу. Чонгук дернулся и зажмурился от звона посуды. Рефлекторно поджал плечи. — Еще хоть раз услышу подобное — пожалеешь, нахал. Это же какую дерзость надо иметь, чтобы собственную мать учить. Советы он мне по воспитанию дает… Когда своих детей заведешь, тогда и будешь воспитывать. А сейчас рановато умничать. — Но так нечестно, — настаивал Чонгук, впервые за разговор посмотрев матери в лицо. Прищуренные глаза, поджатые бледные губы, нахмуренные тонкие брови и слегка растрепавшиеся волосы. Знакомое состояние. Женщина резко встала из-за стола, со скрипом и грохотом опрокинув стул, парень вжался спиной в стену. — Убирайся прочь из моего дома, паршивец, — отчеканила мать на повышенных тонах. — Повезло тебе, что отца дома нет, ох и получил бы. Катись, иначе и я не пожалею. Чонгук сглотнул. В самом деле повезло, иначе новые синяки и ссадины заживали бы долго. Он прекрасно понимал, что мать и сама терзается желанием хотя бы влепить пощечину посильнее, но боится. Опасается поднимать на сына руку с тех пор, как Чонгук оттолкнул ее. В тот раз женщина запнулась и ударилась головой; всё вышло случайно, но больше она не подходила близко в пылу ссоры. Зато отец стал бить сильнее и чаще. — Убирайся, чтобы я тебя здесь больше не видела, — повторила женщина. — И оставь ключи. Если ты не намерен бросать эти глупости, то лучше сразу уходи — не хочу видеть, как тебя расстреляют на площади. Сжав кулак сильнее, Чонгук молча ушел в свою комнату. Продолжать спор дальше было бесполезно. Еще никогда не доходило до крайности: бывало всякое в их семье, много непонимания и озлобленности, много скандалов, но чтобы выставить сына на улицу… Это был его шанс. Чонгук заметил, как перепугана мать, когда выложил на стол свои ключи перед тем, как уйти из квартиры. Но женщина даже не дернулась, не попыталась что-то сказать или просто остановить, поэтому он не знал, от чего именно тот застывший в глазах страх. Вперед звала новая жизнь, в которую он не хотел переносить переживания из прежней. На улицах было, как всегда, тихо, хоть и людно: вдали от дорог звуков было мало, город предпочитал молчать. Чонгук уверенным и неспешным шагом проходил улицу за улицей, сливался с занятыми своими делами толпами. Холодное солнце, подернутое пеленой полупрозрачных облаков, словно с тревогой смотрело вслед, и казалось, что даже ветер цепляет за одежду, пытаясь остановить. Но Чонгук уже твердо решил, это был шанс. В его выкрашенных в рыжий волосах настурция была незаметна издалека для патрульных, незаметна через камеры наблюдений, но она бросалась в глаза запуганным прохожим. Люди лишь искоса поглядывали, поджимая плечи, и проходили мимо, притворяясь, что этого попросту нет. Чонгук был уже далеко от дома, когда Юнги схватил его за руку, резко выдернув из толпы и прижав к себе. Под прикрытием обычного нежного объятия его пальцы грубо вытащили вплетенный между волнистыми прядями цветок, безжалостно смяв и спрятав в карман. В толпе, собравшейся под светофором, никто не обратил на них внимания, к счастью. — С ума сошел? — прошептал Юнги с притворной улыбкой. — Если тебя засекут, то схватят немедленно. — Я не боюсь, — вырываясь и отворачиваясь к дороге, ответил Чонгук. — И не скрываюсь. — Ты боишься даже собственную мать. — Мужчина встал рядом, положив руку парню на плечи и впившись в куртку, чтобы даже не думал брыкаться. Чонгук, ничего не говоря, смотрел на расплывчатый красный огонек, возразить ему было нечего, а молчание могло спасти от неприятных упреков. Он надеялся, что на этом тема исчерпана. Но загорелись зеленые цифры, люди двинулись на противоположную сторону, пошел и Юнги, а вместе с тем продолжился разговор: — Ты же понимаешь, что это рискованно, ты еще маловат для бунтов, Гук. Не хочу, чтобы тебя ранили или убили гвардейцы. Чонгук невольно передернул плечами, искоса глянув другу в лицо. Тот казался встревоженным, всё притворное веселье и спокойствие сошли за секунды, оставив лишь тень усталости и переживаний. Но его упреки звучали иначе, не как скандалы матери. Есть ли разница между «Не хочу видеть твою смерть» и «Не хочу, чтобы тебя убили»? Может быть, и нет. Возможно, это лишь два равно эгоистичных желания, произнесенных по-разному. Каждый из нас боится боли и утрат, поэтому каждый хочет долгой жизни для своих близких… — Ты на площадь, я правильно понимаю? — Конечно, — спокойно ответил Чонгук, не поднимая больше глаз. Он шел быстро, упрямо, не поддаваясь на попытки задержать. — Я ведь тоже в движении, я должен быть на этом митинге. — Не должен… — Должен! — голос всё же сорвался до почти вскрика. Чонгук испуганно вцепился в воротник своей куртки, поджал плечи и зашагал еще спешнее. — Должен, еще как должен. Я не могу сидеть без дела, когда другие борются за справедливость. Я не могу видеть всё то, что творится в городе, и молчать. Такой я человек. — Нет, — покачал головой Юнги, — у тебя просто возраст такой. В пятнадцать многие из нас сами себе кажутся бунтарями, борцами за свободу и справедливость, романтиками… и не такими, как другие. Под ребрами неприятно кольнуло. Есть ли разница между «Хочу бороться за справедливость» и «Хочу бороться против системы»? Может быть, и нет. Два странных желания бороться, одинаково бесполезная тяга к кипучей пучине. — И как тебя вообще приняли в отряд повстанцев? Ведь Намджун принимает только совершеннолетних. — Пообещал, что буду вести себя хорошо. — Чонгук замедлился на углу, думая, не свернуть ли в подворотню, чтобы сократить путь, но Юнги крепко схватил его за локоть и уверенно повел дальше по людной улице. — Что буду помогать в штабе, но не стану соваться в гущу событий. А тебя-то как взяли? Намджун не доверяет журналистам. — Пообещал, что буду вести себя хорошо, — тем же тоном ответил Юнги. — Что не стану писать плохие статьи про хороших повстанцев. Искал бы ты другие пути помочь… Я хотя бы ничем не рискую, мне положено быть в центре подобных событий. А тебя могут выгнать из школы. — Пускай, — с презрением фыркнул парень, дернувшись. — Я и без этого целыми днями вместо уроков отсиживаю наказания. Не нужно мне такое развлечение. В толпе тут и там стали мелькать знакомые лица. Они медленно приближались к площади. Юнги крепко держал Чонгука за локоть, будто боялся, что сбежит. Оба старались не оглядываться лишний раз, смотреть только перед собой и не выделяться. Страх витал над этими улицами. — Доучиваться не будешь, значит? Ты ведь поступать хотел. — Когда что-то получится с… с революцией, начнется другая жизнь. — Чонгук невольно замедлил шаг, когда они вышли на аллею, ведущую прямо к площади. Вдалеке уже виднелись люди одетые в красно-оранжевое, совсем как настурция. Чонгук бездумно перехватил руку Юнги похолодевшей ладонью. — Там и посмотрим. — Если что-то получится с революцией, начнется, наверное, самое трудное время в твоей жизни. Не будет ни рухнувшей системы, ни не успевшей выстроиться новой. Всё будет делаться путем проб и ошибок, и ошибок этих будет очень много. А вот повстанцев было не так уж много, меньше, чем хотелось Чонгуку, в такой толпе даже нельзя было затеряться. У мужчин и женщин в волосах были цветы: одиночные, пучками, целыми венками; уже начавшие увядать, но всё такие же пламенные. Символ их движения завораживал. Прекрасная настурция, нежный и хрупкий цветок, который так легко смять рукой, задушить, уничтожить. Но ведь в то же время она очаровательно неприхотлива, сумеет прорастить свои семена даже в самой жестокой почве, расцветет даже практически во тьме. Ей нужны лишь крупица веры и немного влаги. Слёз или крови — сойдет любая. В тот день всё проходило тихо, спокойно, никто не хотел проблем. — Просто ты не понимаешь. Ты всего этого не хочешь так же, как я... — Верно, — вздохнул Юнги. — Я предпочел бы сейчас увести тебя к себе домой, зарыться в одеяло и забыть про весь остальной мир. — Я, кстати, из дома ушел, — тихо пробормотал Чонгук, с опаской оглядываясь по сторонам, — вернее, меня мама выгнала. — Ничего, — Юнги крепко сжал его ладонь, переплетая пальцы, — поживешь немного у меня. Малыш Холли будет в восторге, он постоянно спит на толстовке, которую ты забыл. Гвардейцев было намного меньше. Но ряд высоких мужчин с поднятыми ружьями наводил страх. Страх и негодование. Ну кто же ружьями борется с неугодными цветами в саду? Жажда справедливости против грубой силы. Против бесчувственного металла. Против безжалостных верхушек. — Их не должно быть здесь, — качал головой Чонгук, когда их вывело к самому краю толпы, лицом к лицу с мужчинами в форме. Холодные строгие взгляды пробегали по его лицу, заставляя холодеть от волнения и страха. — Гвардейцев быть здесь не должно. У нас ведь нет оружия. Есть только мы сами и цветы. — Всё еще ждешь справедливости от тех, с чьим режимом борешься? — Верно, — вздохнул Чонгук, слабо улыбнувшись. — Это я зря. Но очень скоро они заплатят. Пожалеют. Я уверен. Он опустил руку в карман, где ждал своего часа еще один красно-рыжий цветок. Стоящий рядом неосторожно толкнул его плечом. Движение вышло дерганым и резким. — Статья выйдет разгромная, — шепнул в тот момент Юнги. Большего парень услышать не успел — раздался оглушающий звук выстрела. Чонгук успел только ощутить руки Юнги, крепко прижавшего его к себе, и увидеть выпавший из кармана цветок. Дальше — пульсирующие крики, паника, шум. Возможно, когда по-настоящему хочешь справедливости, ищешь наилучший путь к ней, а не бросаешься необдуманно воевать. Может быть, когда искренне считаешь, что кто-то заслуживает жизни и счастья, то делаешь всё, чтобы его уберечь любой ценой, а не требуешь измениться, чтобы выжить. Однако, каким бы ни было желание, в конечном счете важен лишь результат, остается лишь он. А в тот день жизнь не хотела исполнять желания. Парень не смог почувствовать себя борцом за справедливость. Мужчина не сумел переубедить самого дорогого ему друга. И мать всё же увидела смерть сына — в первых выпусках новостей показали записи с камер наружного наблюдения. Их революция была так похожа на цветок. Настурция неприхотлива, может расти и в полутьме. Но для красивого цветения даже ей нужны жертвы. Теплое рыжее солнце и немного влаги — крови и слёз.