Желая Бога

Ощущение смысла многообразно. Чувство единства с чем-то непостижимым. Стертые в муку кости, кровь — липкая пыль, выжженная чернотой кожа и белые четкие проталины. Едкий вкус крови, действующий как алкоголь. Просачивающийся сквозь кляп стон — эхо боли над потолком. Хидан, услышавший однажды желание Бога и воплотивший его, получает смысл в поощрение. Знак, что пора найти Богу новое подношение, всегда появляется неожиданно. Изредка Бог указывает ему на нужную жертву. Но чаще всего Хидан имеет благословение выбрать самому, ведь он всегда стремится найти лучшее. Поэтому, когда Хидан слышит о богине, он идет на поиск. Знака — мощной вспышки, прижигающей ему виски, — пока нет. Но это не значит, что можно пренебречь такой возможностью. Хидан предан своему Богу беспрекословно и готов ради него на что угодно. Попроси Бог его вырезать у себя сердце — Хидан возьмет нож и встанет у зеркала. Бог не просит его сейчас ни о чем, но Хидан все равно находит то, что искал. Это не так уж и сложно. Богиня не прячется от него. Он видит ее там, где грешники проводят ночи напролет, ища смысл в опьянении и похоти. В безумно пляшущем неоновом свете первое, что Хидан отмечает, это скорость ее ладоней. Они быстро смешивают, ловко встряхивают, наливают жидкости в бокалы идеально отточенными движениями. Знакомое лихорадочное возбуждение наполняет внутренности желанием начать. Но Хидан умело сдерживает первый порыв. Чтобы принести Богу как можно больше жертв, ему нужно быть осторожным. Богиня протирает стаканы, и Хидан мысленно наполняет их ее кровью. Следя немигающим взглядом за ее жестом, призванным заправить длинную челку за уши, Хидан планирует намотать эти волосы на кулак. Во взгляде богини, остановившемся на нем всего на мгновение, сосредоточена непостижимая темнота. У него вздрагивает челюсть, когда эта темнота обдает его обволакивающим спокойствием. Бешеное желание, скапливающееся в венах, артериях и кровеносных сосудах давлением, будто повинуется чужой воле и утихает. Он никогда не чувствует подобного от такого ничтожного секундного контакта с кем-то. Его Бог приходит и приносит со своим желанием цельную и монолитную ярость, которую Хидан трепетно хранит внутри и обрушивает на жертв всем рвущимся наружу шквалом. А эта богиня, как он и слышал, приносит людям покой. Покой? Хидан скалится, опуская голову вниз. Что ему этот покой, если его смысл — носить в себе отголоски божественной ярости? Чем сильнее чьи-то боги, тем больше у Хидана желания с ними сразиться во славу своего. Их служители кричат, срывая голоса, но боги оказываются ложными и молчаливыми. Ни разу они не приходят к своим жрецам на помощь. С каждым разом Хидан ощущает все большее разочарование и всеобъемлющее ликование одновременно. Чужие боги молчат, но Бог Хидана всегда ему отвечает, обещая бессмертие. И ради того, чтобы Бог откликнулся снова, Хидан сначала намотает длинные волосы на кулак, а потом принесет богиню в жертву. Делал кто-нибудь для его Бога то же самое? Кто-нибудь ловил богинь, замечая их среди людей? У него нет ответа. Но он представляет, как Бог ответит на его неистовые молитвы, одобряя его неугасимую ярость, и придаст больше сил для служения. Его Бог — не плоские изображения, закопченные временем, не лицемерные слова и не светлый идеальный образ. Он не требует добродетели и всепрощения для тех, кто не заслуживает ничего, кроме удара. Он приходит с болью. Когда в теле выгорает каждый нерв, чтобы вплести в сознание Хидана божественный голос, чувство истинности веры поднимается до непостижимого уровня. Чувствуют ли служители ложных богов, проповедующих жизнь, то же самое? Они чувствуют просыпающийся внутри смысл? Они что-нибудь чувствуют? Как они поддерживают свою веру, если не встречают отклика и если их боги не говорят им о своих нуждах? Хидан спрашивает и спрашивает, вырезая попутно из их тел куски мяса, но не получает четкого ответа, а только животный визг. Лучшее применение для таких — стать жертвой для настоящего Бога, осознав свою ошибку в выборе. Жертвуя их, Хидан получает благословение, одобрение и смысл, который ищет всю жизнь. Принеся богиню в жертву, Хидан ожидает похвалы, которой не получал еще ни разу. Это совсем не сложно, поймать ее. Она не скрывается и не имеет служителей, готовых ее охранять. Хидан идет за ней поздним вечером и почти нежно всаживает шприц ей в обнаженную шею, когда богиня собирается срезать путь узким черным переулком. Он проводит за наблюдениями весь вечер, пока ждет ее пробуждения. Доза рассчитана филигранно. Когда время выходит, а богиня начинает шевелиться, он опускается перед ней на корточки. Безвольно висящая голова приподнимается. Хидан ловит её мутный взгляд и отслеживает момент, в который у жертв обычно появляется понимание ситуации. Подвал на окраине города, который ему одалживает старый знакомый, приторговывающий трупами на различные нужды, почти пустой. Бетонные стены, бетонный пол, болтающаяся над потолком белая лампочка. В углу — старый стол с разложенными на нем инструментами. Чем быстрее жертва начинает оглядываться, ища путь к спасению, тем лучше в итоге выходит подношение. Хидан знает это по опыту. Но богиня не оглядывается. Она устремляет взгляд в него, всматривается как вгрызается, оценивающая и спокойная. Впрочем, Хидан и не ожидает от нее слез. Он выпрямляется, с наслаждением запуская руку ей в распущенные светлые волосы, и наматывает их на запястье. Богиня запрокидывает острый подбородок, пытаясь сжать зубы. Веревка вместо кляпа ранит ей угол рта и пропитывается красным заранее. Хидан втягивает искусственный запах парфюма, под который естественный аромат попросту неразличим, и довольно наблюдает за выступившими на светлой коже мурашками. Блеснувшие черные радужки кажутся ему восхитительными. Чем лучше она будет сопротивляться, тем больше смысла окажется в жертве. Хидан, точно рассчитав силу, отвешивает ей пощечину и обжигается о тонкую кожу. Наслаждение берет в нем верх, когда от носа и до разомкнутых веревкой челюстей бежит лаковая красная дорожка. Сбившиеся светлые волосы липнут на алеющую щеку. Он держит богиню за загривок и наслаждается коротким и почти неслышным стоном. Ему нужно приступить. Начать не с рук, а с, допустим, лица. С век или губ, может, даже с мочек ушей. Хидан разглядывает ее лицо, ставшее пустым и напряженным, и никак не может выбрать. Почему-то внутри нет щекочущего острием желания начать, а Хидан привычен к нему. Его отсутствие вводит в ступор. А богиня и не собирается давать ему повод. Молчит, сжавшись, и смотрит пусто, будто уходит в себя. Хидан знает, что жертвы пытаются ему угодить. Они обещают ему все, что, по их мнению, имеет смысл. Но ничто из предложенного никогда не перебивает цену их смерти. Богиня оправдывает его ожидания — она не пытается. Погруженная в себя и лишенная голоса, она не плачет и не смотрит с безумной надеждой на ошибку или розыгрыш. Для Хидана нет большего вызова, чем этот, но… но желание, подстегиваемое неотлучной от внутренних ощущений яростью, так и не приходит. Будто ее никогда и не было. Скользкий внутренний голос нашептывает: это она, она, она на него так действует! Надо замахнуться еще раз, ударить снова, так, чтобы порвались губы и пошли слезы. Не поможет — начать с ногтевых пластин. Не сработает — взяться за уши или грудь. За что придется. Тогда ярость вспыхнет сама собой, отзываясь на запах крови. Хидан не может замахнуться. Она смотрит на него спокойным и внимательным взглядом, не теряя контакт. Ее поднятое лицо с распухшей щекой и разбитым носом, ставшее еще бледнее, чем было, кажется ему непостижимо хрупким. Ударит еще раз — и она рассыплется в фарфоровую пыль, забирая у него возможность почувствовать смысл и присутствие его Бога. Нужно убить ее прямо сейчас, не дожидаясь криков и слез. Просто сделать это медленно и аккуратно, не давая ей испариться, а в процессе появится и звук, и вода, и все, что он только захочет получить от нее. Хидан стоит напротив, разрываясь между двумя сторонами, и не понимает, какую ему стоит взять. Человеческий организм — взаимосвязанная цепь. Удали из него мелочь, разомкни гряду позвонков, прошей артерию и наблюдай, как жизнь из него становится собственностью Бога. Хидан ощущает власть, держа в руках проволоку чужого пульса, и беспрекословно отдает ее. Это добровольное желание отдать лучшее, что у него есть. Пальцы Бога, холодные и острые, подцепят подношение, разотрут, проведут по голове Хидана, благословляя его жизнь смыслом. Он помнит, как ощутил это впервые. Его руки и горло, одежда и пол вокруг — все в крови. Она липкая и восхитительная на вкус. Жертвоприношение, сделанное на волне просветления, неаккуратное. Это позволяет человеку прожить чуть дольше, чтобы мучительно не выжить. Чужие эмоции, восхищающие его яркостью, гаснут в стеклянных узких глазах. Восторг от того, что этот человек больше никогда не сможет говорить о ложных богах, заполняет Хидана до краев. Голова кружится от накатившего осмысления случившегося. Бог отвечает ему! И тогда Хидан понимает, что сделает ради него что угодно. Потому что в отличие от ложных богов, в которых верили его родители, его Бог действительно приносит в жизнь смысл. Сейчас Хидан воскрешает в себе те ощущения, чтобы почувствовать себя уверенней. Его пальцы гладят светлые пряди, то наматывая на кулак, то прочесывая сквозь пальцы. Богиня не шевелится, только дышит поверхностно и громко. Этот звук всегда возбуждает его не меньше, чем ощущение крови во рту, но только не сейчас. Он, конечно, чувствует ее страх. У него кисловатый привкус на кончике языка. В каком-то смысле, все люди — животные. Старый инстинкт подсказывает: бей или беги. Но что же делать человеку, лишенному обоих вариантов? А богине? Когда-то Хидан слышит о смирении и о принятии своей судьбы как о способе выжить в такой ситуации. Что удивительно, никто из проповедующих те же ценности и того же бога, что и его родители, не смиряются. Они борются за жизнь. Их ценности так легко смыть, если использовать не воду с моющим средством, а щедро нацеженную кровь. Но богиня словно собирается опровергнуть это его убеждение. Даже получая еще одну пощечину, вымученную Хиданом изо всех сил, она продолжает смотреть. И Хидан бессильно отступает. Без поддержки ярости и желания он не может начать. Это неправильно. — Всего лишь на ночь, — убеждает он сам себя вслух. Ночь в подвале вымотает ее. Конечно, ему стоит поторопиться. Быть жрецом — это плясать между человеческими законами и божественным желанием. Хидан относится к первому без пиетета. Ведь он выполняет волю Бога, а Бог всегда стоит выше людей и их фантазий насчет нерушимого права на жизнь. Он думает об этом, когда стоит в душе, обжигаясь и вдыхая запах дешевого геля. Мысли сползают на богиню, запертую в подвале, ненавязчиво. Хидан размышляет, как же получается, что привнесенная в него Богом ярость исчезает под каким-то взглядом. Это могущество или это нежелание его Бога получить такую жертву?.. Искушение. Это снисходит на Хидана внезапно и оглушающе. Вот что это. Бог проверяет его решимость и верность, способность действовать без его поддержки! Нет, он не должен его разочаровать. Хидан падает на колени в центр начерченного символа и проводит кончающуюся ночь в неустанных молитвах. И уверенность, разгоняющая внутреннее смятение, накрывает его холодным покровом. Возможно, он больше никогда не встретит богиню. Разве это не придаст жертве, в которую он вкладывает не только добровольно отданную власть над жизнью, но и преодоленное сомнение, больший смысл? Ему видится цвет ее крови, и Хидан наполняется благословенной яростью. Стул, к которому он ее примотал, сдвинут. Богиня смотрит на него нечитаемо-упрямо. Веревка, служащая кляпом, влажная от крови. Дух борьбы за жизнь просыпается и в ней. Хидан скалится и поглаживает белое лицо с растекшимися по нему кровоподтеками и думает, с чего бы начать. Желание покалывает под ногтями и толкает его к столу с инструментами. Недостойного желания отступить больше нет. — Ты умрешь не зря, — поддаваясь порыву, нашептывает Хидан ей в ухо и прижимается носом к влажному и теплому виску. Богиня мелко вздрагивает, даря ему вспышку удовлетворения. Следующая вспышка — черная. Разрастающаяся от переносицы боль ослепляет его. Хидан отшатывается, чуть ли не теряя равновесие. Ярость поднимается в нем огнем, будя дремлющее чудовище. Богиня наносит следующий удар, скидывая веревки, и челюсть обжигает так, будто он приложился ей об горячую плиту. От бурлящего в крови бешенства что-то в нем включается. Зрение нормализуется, и Хидан ловко блокирует следующий удар. Богиня пытается попасть по нему еще раз. Встречный удар выбивает из нее воздух. Хидан отшвыривает ее в стену. Звон и грохот. Перевернут стол с инструментами. Нелепо зажимая кровавый висок, богиня пытается отползти, загребая другой рукой. Он оказывается рядом импульсом, рывком поднимает ее за горло и… …и горло вдруг оказывается проколотым вакуумом. Хидан застывает, пытаясь осознать, что происходит. Горло судорожно дергается. Теплая жидкость мочит ему футболку, стекая сверху-вниз. Толчок — звук хруста в собственном теле. Обволакивающая плотным и густым коконом боль приходит вместе с пониманием. Он давится кровью и пытается бездумно зажать пробоину, но торчащий из горла нож только входит глубже. Лицо богини белое, с налипшими на мокрые щеки волосами, с густой красной дорожкой по левой скуле, расплывается перед глазами. Хидан отчаянно зовет Бога и пытается поймать ее рукой, но загребает только воздух. Бессмертие ждет его, обещанное давно и такое желанное именно сейчас. Бог не даст ему умереть так бессмысленно! Ведь он все это время старается ради его желания! Под коленями расстилается бетонный пол, а невообразимое давление впечатывает Хидана лицом в пол. Беззвучная отчаянная молитва уходит в черноту. Это последнее, что он может сделать, потому что сила и ярость бросают его одного. Он истово верит, что Бог протянет ему руку, даст о себе знать, позволит услышать свой голос… Молитва на последнем издыхании как переданная власть! Но никто на нее не отзывается.