Не сегодня

— Прости, я… Не сегодня, ладно? Джотаро просто чертовски от этого устал. Громко фыркнув, он перекатился на спину и, откинувшись на подушку, обиженно скрестил руки на груди. Когда Нориаки просил его не торопиться — он готов был ждать сколько угодно, не настаивал на интимной близости и ни к чему не принуждал, не испытывая какого-то ненормального маниакального желания затащить Какеина в постель. Но сейчас… Они оба хотели этого. В очередной раз. И в очередной раз ему дали понять, что продолжать попросту не стоит. Нориаки издевался, специально доводя до возбужденного состояния и отшивая, чтобы он, в конце концов, сорвался? Джотаро не понимал, почему каждый раз натыкался на категоричный отказ, и от этого ему становилось паршиво. У Куджо и опыта-то не было — он сам сильно нервничал и понимал, какие перед первым разом могут возникать страхи, но Какеин, вроде, не волновался из-за того, что может сделать какую-то глупость или выглядеть не так, как хотелось бы. — Скажи честно — я не привлекаю тебя, как сексуальный партнер? — спросил он, разрезая повисшую в воздухе тишину болезненным вопросом. Нориаки виновато поджал губы, покачав головой. — Совсем не в тебе проблема, — произнес он негромко, одергивая задравшуюся на животе футболку и аккуратно поворачиваясь на бок. Куджо был заметно раздражен и заведен. Какеин и сам… хотел большего. Когда теплые руки заползали под ткань одежды, когда их губы соприкасались, а Джотаро мелко подрагивал от нетерпения, стараясь не нестись вперед слишком быстро, спускаясь поцелуями по шее, Нориаки готов был завыть от восторга. И каждый раз — каждый чертов раз — перед глазами проносились кадры, которые он с удовольствием бы забыл. Вещи, о которых не то, что изредка вспоминать — помнить в принципе не хотелось. Он бы стер себе память — пусть лучше там, в сознании, останется пустая белая дыра, вырванный из прошлого кусок болезненных переживаний, скомканный и выброшенный на свалку к прочему эмоциональному мусору. — Прости меня, — добавил Какеин — и, кажется, звучал он слишком жалко, потому что взгляд Джотаро тут же изменился, в один момент превращаясь из недовольного в обеспокоенный. — Что-то случилось? — поинтересовался он осторожно. Куджо не был специалистом и не умел правильно успокаивать людей, если происходило что-то неприятное — но он хотя бы пытался. Когда дело касалось близких, он, в случае чего, мог засунуть в задницу весь свой гонор и постараться помочь. — Нет, нет. Я просто… Я не готов, — на выдохе произнес Какеин, слегка прищурившись; казалось, дай ему волю — он заплачет прямо здесь и сейчас. Он не так часто рыдал, чтобы игнорировать происходящее, и Джотаро нахмурился сильнее, чувствуя нарастающее внутри волнение. Между ними возникла недосказанность — и вечер, начинавшийся так хорошо (с пиццы и совместного просмотра дешевого хоррора), просто не мог закончиться на негативной ноте. Натянув обратно футболку, он сел на кровати, тяжело вздыхая. — Нориаки. Ты сам говорил, что я должен больше рассказывать о том, что думаю, а не строить недовольное лицо и раздражаться. И где мы сейчас? — поинтересовался он, внимательно глядя на Какеина. Тот молчал, нервно заламывая пальцы, оставляя на ладонях маленькие следы-лунки от ногтей. Разговор обещал быть трудным.  — Ладно… Ладно. Я все равно хотел рассказать об этом когда-нибудь… Только пообещай, что не бросишь меня, ладно? — он звучал так искренне, словно и правда сделал что-то ужасное, за что Джотаро должен был разочароваться в нем, как в человеке. Нориаки же понимал, что нет такой вещи, которая может заставить настолько сильно сердиться? Они вместе прошли через длительную физическую реабилитацию и осознание собственной симпатии в условиях повседневной жизни, без вечно подстерегающих на каждом шагу опасностей и возможной смерти — справятся и с остальным. Выразительно приподняв брови, Куджо дал понять, что бояться не стоит — и, кажется, Какеин наконец-то смирился с тем, что разговор неизбежен. Может, не нужно было вытягивать информацию клешнями, но он сам устал от подобных моментов. — Я не знаю, как сказать об этом, чтобы ты правильно понял. Или еще как-то. В общем-то, ты… У меня не первый партнер, — произнес Нориаки на выдохе, глядя на Джотаро виновато. Брови взлетели еще выше. — И всё? — переспросил Куджо, готовый, честно, прямо сейчас повалить его на кровать и, в отместку, искусать всю шею — чтобы сам ходил возбужденный, и чтобы в общественных местах натягивал ворот рубашки до подбородка, скрывая яркие отметины, блестящие на светлой коже. — Это еще не все. Не перебивай, — слегка нахмурился Какеин, пнув Джотаро по ноге. Справедливо, если так — Куджо даже возражать не стал, внимательно ожидая продолжения. Что-то ему это не нравилось. — В общем-то, я… Нориаки вздрогнул. Конечно: всё, что он старательно прятал внутри себя, норовило вырваться наружу. Каждое воспоминание о пережитом, каждое мгновение и каждое ощущение в моменте. Фантомные прикосновения огромных рук, крепкая хватка на талии и следы когтей на бедрах, алеющие на шее кровоподтеки… Какеина передернуло. Перед глазами промелькнула та самая улыбка — мягкая и спокойная, лукавая, хитро прищуренные глаза. Так, обычно, смотрят на жертву, которая совсем никак не может себя защитить. Тяжело сглотнув, стискивая пальцами простынь под собой, юноша опустил взгляд. — Я спал с Дио, — совсем тихо добавил он, — и… Я этого не хотел. Джотаро в растерянности приоткрыл рот, не зная, что и сказать. Он подумать не мог, что Какеин собирается рассказать о подобном. Речь могла зайти о комплексах (шрамы покрывали буквально все его тело), о страхе и неловкости, о нежелании раздеваться полностью и касаться чужого члена. Да о чем, черт возьми, угодно. Но никак не о насилии. Нориаки смотрел на него с болью в глазах. Там, где-то внутри, на самой глубине, плескалось воспаленное чувство вины, страх за чужую реакцию, боязнь признаваться в чем-то настолько, по его мнению, отвратительном — и делающем отвратительным его самого. Джотаро хотел сказать что-то в ответ. Ни одно слово не подходило — ни одно слово, как минимум, не смогло бы успокоить бурю внутри Какеина, стереть отпечаток страха с подкорки сознания. Нориаки не боялся драться с Дио — но это переживал заново каждый раз, снова и снова прокручивая в голове болезненные картины из, не такого уж и далекого, прошлого: темную комнату, шелковые простыни, широкий мягкий матрас и кровь на постельном белье. Собственные слезы смешивались с кровью и слюной, впитывались в подушку, на которой Какеин спал ночами, пока его родители искали его на улицах города, обеспокоенные пропажей сына. Джотаро не хотел думать об этом, не хотел представлять. Он просто хотел сделать так, чтобы Дио умер еще раз — чтобы каждой клеточкой своего тела он испытал ту же боль и унижение, чтобы кричал, раздирая глотку, бился в агонии, рыдал и захлебывался слезами, осознавая неизбежную, в дальнейшем, смерть. Стиснув зубы, он придвинулся ближе, осторожно заключая Нориаки в объятия. — Прости. Я не хотел торопить и принуждать тебя к чему-то. Я люблю тебя, и ты… Ты ведь не виноват абсолютно ни в чем, — хрипло произнес Джотаро, поджимая губы. Какеин доверчиво уткнулся носом куда-то ему в плечо и тяжело, судорожно выдохнул, крепко сжимая руки вокруг его груди. Нориаки был действительно сильным — и сейчас, в этот момент, ему хотелось проявить слабость, довериться кому-то, кто действительно не сказал бы ничего плохого в его адрес и не стал бы издеваться или смотреть с презрением и жалостью в ответ на короткий рассказ. Говорить обо всем вслух Нориаки просто не мог. Он хотел, но боялся ворошить воспоминания. Боялся выливать всю грязь на Куджо. Но, кажется, был близок к этому — на грани с истерикой, которая медленно подползала откуда-то изнутри. Джотаро все понимал, и его теплые руки, медленно поглаживающие спину, помогали куда лучше любых возможных слов. Он был шокирован, но… Сохранять спокойствие — собственное — было куда важнее, потому что Нориаки нуждался в помощи и поддержке. Джотаро обязательно постарается сделать всё, чтобы Какеин забыл о Дио и перестал чувствовать себя плохо. Даже если это займет огромное количество времени — Нориаки просто заслуживает быть счастливым, а Джотаро хочет быть счастливым рядом с ним.