В другом мире, в другой вселенной...

Я так давно родился, Что если ты придешь И руку положишь мне на глаза, То это будет ложь, А я тебя удержать не могу, И если ты уйдешь И я за тобой не пойду, как слепой, То это будет ложь.*

      Тишина… Как же хорошо работать в одиночестве! Этот недоделанный не появляется в лаборатории уже несколько дней. М-да, душевный комфорт оказался связан с некоторыми неудобствами, о которых Тацуми успел забыть за то время, когда ему ассистировал бесстыжий альфа, многое приходится теперь делать самому. Но ведь когда-то он сам со всем справлялся, и теперь справится! Или попробует найти другого помощника, студентов мало, что ли? Надо только как-то узнать, вдруг альфач планирует вернуться. А что, было бы неплохо, скоро течка, а лабораторию сейчас не на кого оставить, ведь, как назло, как раз перед… тем, что случилось, они начали длительный эксперимент и его никак не успеть завершить до дня «Т». А этот… этот знает, что делать, на него можно положиться, а вот потом можно будет и распрощаться с наглецом… Хм-м, может, и нет? Как ни крути, ассистент из него был — лучше не надо, толковый и хорошо выдрессированный. И не дурак, совсем не дурак! Да-а… Хотя и скотина альфячья! Вот ведь ещё проблема. Привыкать к новому помощнику, что для Тацуми всегда трудно, учить его снова, тратить на него время, а если бестолочью окажется? С первокурсниками возиться что с детским садом, ничего не знают ещё, а кто постарше — так толковые все уже разобраны, не переманивать же. И скотина эта прямоходящая уже небось местечко себе нашёл, Утияма, помнится, давно намекал, что не против заполучить его к себе. Конечно, не против, кто был бы против?! Может, оставить его, если он ещё не пристроился? И к новому человеку привыкать не придётся. В конце-то концов, где Тацуми ещё такого найдёт — толкового, сообразительного, терпеливого и к тому же терпящего очень непростой характер своего начальника? Почти идеален, если б не его закидоны. Но с ними можно было бы и смириться, если бы не этот случай.       — Скотина! И надо ж было всё испортить!       От тяжёлого удара кулака по столу звенит лабораторное стекло. Тацуми, шипя, потирает ушибленную кисть. Да, по столу кулаком это не подзатыльники кохаю раздавать! А как же хотелось его прибить, придушить, выкинуть из окна, уничтожить!.. Напоить ядом, в конце концов, чтобы мучился от отравления, как он, Тацуми!       Та гормональная дрянь постепенно вымылась из организма, холодный рассудок взял верх над эмоциями. Тот самый холодный рассудок, которым гордился будущий великий учёный, подсказал, что виноват в произошедшем не только кохай. Это один омега слишком уж расслабился в присутствии альфы, пусть и Свободного. Слишком к нему привык, слишком ему доверял. Но этот озабоченный после объяснений в самом начале их сотрудничества вроде как успокоился и с этой стороны вёл себя безупречно. Как говорится, ничто не предвещало… Может, ничего и не было бы, если бы не та бутылочка. Ну кому нормальному могло прийти в голову, что этот недоумок перельёт афродизиак в пузырёк от успокоительного? Или, с его точки зрения, это шутка такая была? У идиотов и шуточки идиотские, что ещё скажешь… Да и досталось им этой химозы поровну. Что он там сказал, каплями эту дрянь принимают? Кто ж знает, как подействовала убойная доза на этого Свободника? Нет, Свободного, он всегда поправляет — «Свободный»… Вот парню крышу-то и снесло… А ведь он ещё потом и в магазин бегал, и в универ, в то время как его семпай раздавленной медузой валялся в прострации. Звонил потом вечером, беспокоился о самочувствии (теперь понятно почему, сам, небось, на ногах еле стоял), обещал продолжить работу в лаборатории —не соврал, всё сделал. Только вот его собственный эксперимент пришлось доделывать семпаю, ну не смотреть же как гибнет плод двухнедельной работы, настоящий учёный такого просто не может допустить!.. И ещё признался в любви, идиот. Святые Создатели!! Ну вот зачем это? Что теперь с этим признанием делать?! А может, просто «забыть»? Не идиота, а признание. Как же всё сложно с этими человеками и их чувствами! То ли дело формулы — логичные, красивые, совершенные…       «Не, он точно идиот! Вдвойне, трижды, четырежды! Ему сказано не попадаться МНЕ на глаза! Но при чём здесь учёба?! Друзья беспокоятся, а он отключил мобильник. Эгоист! Чёртов идиот! Может, он вообще решил бросить? И поэтому не стал заканчивать свой эксперимент? Тогда какого Творца я с ним возился?.. Я-то, дурак, думал, он обрадуется этому, когда я затащу его обратно в лабу… А он… И-ди-от! Кретин! Псих ненормальный! Истерик! По каждому поводу отчисляться?! Так, сколько времени? Я ещё успеваю в учебный отдел!       Угу, кое-что проясняется. Это человекообразное с помоями вместо мозгов действительно хотело отчислиться! Хорошо, что обошлось академкой, не всё ещё потеряно. Сейчас я отправлюсь в общежитие и вытрясу из него душу!»       Что? Его нет дома? Тацуми несколько раз подёргал ручку двери, уже понимая, что это бесполезно — из щели почтового ящика торчала почта явно не одного дня. Пнув в бессильной злости несчастную дверь, он отправился обратно в лабораторию — теперь всё в ней нужно было делать одному.       — Моринага, где тебя Творцы носят? — Как и раньше, в ответ лишь тишина.       Ещё раз подёргал ручку — это стало уже почти ритуалом. Заперто. Как и вчера, и позавчера, и всю неделю. Заперто. Его нет. Его нигде нет вот уже пятнадцатый день. Телефон не отвечает. Его, поганца, потеряли однокурсники и друзья. Дружок его опять на гастролях, а телефоны сотрудников они не дают. Родители понятия не имеют, где он может быть. И семпай этого недоношенного кретина каждый день приходит полюбоваться на одну закрытую дверь одной комнаты в студенческом общежитии и всё увеличивающийся ворох почты и рекламы под дверью. Куда он пропал, сволочь? Вот так всегда — то вечно путается под ногами, предлагая то помочь, то угостить, то выпить, надоедая и мелькая всё время где-то вокруг, то пропадает именно тогда, когда нужно ему сказать, что на него никто не сердится и что он может вернутся в лабораторию. И даже не потому, что без него работа стоит, нет, Тацуми как-то справляется. Пусть он вернётся для того, чтобы быть. Просто быть рядом. Глупо шутить, путаться под ногами, зубоскалить… Пусть вернёт то, что забрал с собой! Тацуми не знает, что именно, но чего-то ему теперь явно не хватает. Чего-то важного и нужного. И это бесит. Отвлекает от работы, не даёт сосредоточится. Да ещё какой-то кретин из тех, что приходили к Тацуми справиться о Моринаге, ляпнул о похожем случае в прошлом году — мол, вот так же внезапно пропал студент, а через неделю нашли его повесившимся в какой-то грязной забегаловке. Несчастная любовь, чтоб её! Ну этот-то идиот не настолько идиот! Или настолько? Нет-нет-нет, если бы он был таким придурком, Тацуми бы и на порог своей лаборатории его не пустил. Но кто его знает?.. Ты идиот, Моринага! Говоря «не попадайся мне на глаза», никто не имел в виду испариться из жизни вообще! И из жизни семпая в частности.       Он прислоняется лбом к прохладной двери. За ней пустая тишина. В голове тоже. Представляя нахальные зелёные глаза, заклинает: вернись, вернись! И представляет настолько явственно, что начинает чувствовать тот самый запах, по которому, как оказалось, успел соскучиться. Хватит сходить с ума! Резко отвернувшись, уткнулся носом в чьё-то плечо. Чьё-то? Только одна куртка в мире может так пахнуть.       — Семпай? Что вы тут делаете?       — Где тебя носит, скотина недорезанная?!       В ночной тишине их голоса звучат слишком громко. В ответ со всех сторон несутся возмущённые оклики — уже поздно, и люди хотят отдохнуть. Моринага быстро отпер дверь и, втолкнув внутрь несколько растерявшегося Тацуми, внимательно оглядывает его. Взгляд чужой, холодный, колючий. Голос такой же, будто не его.       — Семпай, зачем вы здесь?       — Тебя искал, идиот! Ты пропал с горизонта, никому ничего не сказав! Хорошо хоть не отчислился!       — Я решил перевестись в филиал. — Моринага сел боком к столу, резко провёл рукой по пыльной поверхности, будто подводя черту. — Именно для того, чтобы не встречаться с вами. Вы же этого хотели? Так зачем вы здесь?       — Я не это имел в виду! Вечно ты всё переворачиваешь! Заставил всех волноваться, ни о ком не думаешь, эгоист грёбаный!       Размахнулся было дать привычный подзатыльник, но в этот раз кохай почему-то не пожелал быть битым. Он перехватил руку Тацуми, сжал, силой заставив его сесть на стоявшую рядом кровать. Не отпуская, пристально посмотрел в глаза. Отстранённо, холодно-насмешливо поинтересовался:       — Семпай, неужели вы за меня переживали?       Тацуми попытался отвернуться, дёрнул рукой:       — Пусти!       Моринага лишь чуть ослабил хватку, потянул его обратно. Мягко спросил снова:       — Переживали, семпай?       Тот смотрит ему в лицо. Теперь перед ним прежний его кохай. От таких перепадов свой-чужой Тацуми теряется и мямлит.       — Кохаку замучил вопросами, и тёть Мацуда переживает очень, а у него сердце... Друзья твои без конца меня спрашивали, а что я-то могу им ответить, если даже твои родители не в курсе?!       Последнее вышло как-то совсем истерично, он окончательно смутился и умолк. Повисла неловкая тишина. Моринага выпустил его руку, она упала на колено. В том месте, где её сжимали чужие пальцы, стало холодно. Какие, оказывается, у него горячие руки! Тацуми смотрел в пол. Голова кружится, наверное, от нервного напряжения. Чуть успокаивает привычный запах, которого ему, оказывается, не хватало эти дни — запах этого жилья, которое уже воспринималось чуть ли не как филиал своего собственного дома. Да, если подумать, в этой комнате он проводил почти столько же времени, что и у себя. Запах жилья Моринаги. Запах Моринаги… Запах альфы… Пусть Свободного, но Запах! Тацуми прошиб холодный пот — он что, привязался?! Как когда-то, давным-давно, если верить преданиям, когда сила Запаха была намного сильнее?! Спасаясь от этой страшной мысли, повторяя про себя мантру «я не буду об этом думать сейчас, я подумаю об этом завтра», он уже совсем было собрался выпалить, что уже не сердится, что сам где-то виноват и просит кохая вернуться, как услышал грустное тихое:       — А вы, семпай, вы переживали? Хоть чуть-чуть?       Поднял глаза и чуть не рассмеялся вслух. Привязался? К кому? Это же Моринага, его кохай Моринага. А запах — что запах? Давно знакомый и привычный — конечно, если учесть, сколько времени они проводят вместе. Это просто нервы и от этого головокружение и слабость. И да, кажется, он сегодня не обедал. И позавтракать не успел— Кохаку, зануда, с самого утра опять завёл песню, что друзей нехорошо терять, и пришлось сбежать из дома пораньше. Сейчас они поговорят, и всё будет хорошо, как прежде.       — Ну, конечно, мне было трудновато без тебя в лаборатории, — сказал почти весело, даже попытался пошутить: — уже хотел тебе замену искать, но подумал, что никого лучше не найду. Так что давай забудем всё и возвращайся. Не нужны тебе никакие филиалы, головной вуз всегда лучше. И мне нужен помощник. Согласен? Придёшь?       — Я подумаю…       Ну вот и славно, он согласился, а что рожа грустная у идиота и глаза потухшие отводит, то ничего страшного, перебесится. Тацуми с облегчением вздохнул. Голова кружилась всё сильнее, начинало ломить затылок. Давление, наверное, поднялось. Он понятия не имел, что это такое — давление, но тёть Мацуда всегда так говорил. Может, это оно и есть? Надо идти домой, попросить у тётя какую-нибудь таблетку и лечь. Он встал, но тут же потерял равновесие и чуть не упал. Моринага подскочил, поддержал.       — Семпай, что с вами?       Его зрачки расширились, он хотел что-то сказать, но Тацуми уже выпрямился, отстраняясь. Пахнуть этот чёртов альфа стал слишком резко и сильно. Нет, тут что-то не так! Он что, опять какой-то химии наклюкался, что так благоухает? Его запах всегда был приятным, мягким, ненавязчивым. Кроме того вечера. И вот сейчас — просто оглушает. И тут Тацуми вдруг внезапно понял, в чём дело. Это не Моринага виноват, а его собственный организм. Проклятье! Он что, забыл о сроках со всеми этими беспокойствами?! Нет-нет-нет-нет-нет, не может быть! Ещё минимум три дня! А по ощущениям — сегодня!       Его лихорадочные размышления прервал напряжённый голос кохая.       — Семпай, вы что-то ещё хотели? Я же сказал, что подумаю. И перезвоню вам. Позже. А сейчас вам лучше уйти.       Паника. Уйти? Да, нужно срочно уходить, но как? Блокаторы надо принимать за сутки, теперь поздно, да и нет их с собой. Он же не доедет до дома! Да что там, он и до первого этажа спустится не сможет! В отчаянии глянув на кохая, поймал его горящий взгляд.       — Уходите, семпай! Я не каменный! —голос Моринаги звучит сейчас непривычно низко, глухо, и эти низкие ноты эхом отдаются внутри, задевая какие-то неведомые доселе струны.       — Я… я не могу! Началось раньше… не принял меры… нет ничего... не доеду…       — Тогда уйду я.       Почти грубо усадив семпая на свою постель, роется в шкафу — там у него аптечка. Достал всю коробку, поставил рядом с кроватью на стул.       — Вот. Кохаку-куну сами позвоните? Тогда я пошёл.       — Погоди… — слабо позвал вслед Тацуми. Он уходит. Опять уходит! — Ты куда? Зачем?       Кохай обернулся.       — Переночую у Харадо. Раз вы сейчас не в состоянии куда-либо идти, оставайтесь здесь. Только дверь заприте.       — Но ты же Свободный?       — Да! — тряхнул головой Моринага. — Именно поэтому вы одеты сейчас и лежите на моей кровати, а я ухожу. Я Свободный, а не евнух! Я могу держать себя в руках, но мне не всё равно. Почему вы вдруг стали так беспечны?       Тацуми уже не слышит последнего вопроса. Ему совсем плохо. Тело бунтует, оно готово взорваться от желания, это необычно и непривычно, потому что он впервые в жизни входит в течку без блокаторов. Врачи говорили, что хотя он здоров, но гормональный фон его аномально низок. Что ж тогда переживают те, у кого он нормален или высок? Страшно представить... Но тело что, тело вторично, его можно усмирить. Главное — голова. А в идущей кругом голове набатом бьётся мысль о том, что это, быть может, его последняя течка, он никогда никого так больше не сможет захотеть, неужели он никогда и не попробует, чего же хочет себя лишить? А тот единственный, с кем он мог бы, и с кем он уже был, только что нашёлся и вот опять уходит. Вот же он, отличный кандидат в партнёры — взрослый здоровый альфа с умопомрачительным запахом, с голосом, от которого сейчас дрожит всё внутри. Который, ко всему прочему, умеет молчать. А если он уйдёт уже навсегда? Ждать и искать его столько времени, чтобы вот так отпустить? Нет, он нужен Тацуми! И ради этого можно вытерпеть ещё раз то безобразие... Которого сейчас безо всякого наркотика хочет, просит, требует тело! Осталось только ещё раз переспросить голову — точно ли она уверена? Да, демоны раздери этого альфу, да, да! А последствия... Что ж, если такова цена...       — Стой! Останься! — и откуда только силы взялись для такого властного приказа?       Моринага недоверчиво смотрит, переспрашивает:       — Семпай, а вы точно уверены? — А сам уже делает шаг вперёд, рывком сдирая с себя куртку. — У меня ведь тоже ничего нет. А сдержаться я не смогу.       — Уверен! — разве омеги могут так рычать? — Во мне столько химии, что ничего не страшно!       И, сильным рывком притянув к себе своего альфу, сам впивается неумелым поцелуем в эти ещё пытающиеся что-то сказать губы.