Небо.

***

      Сжимаешь в руке свой обратный билет и все ещё сомневаешься в правильности решения. А может и не нужно ничего говорить? А может ну его все к черту?       Зачем?       Можно ведь вернуться молча и дальше делать вид, что ничего не происходит. И можно дальше делать вид, что он тебе не нужен.       До последней минуты не хочешь подниматься по трапу, пока сзади не подходит стюардесса, уточняя:       — Тина Григорьевна, вы летите? — и ты, скованная страхом по ногам и рукам, ступаешь на первую ступеньку трапа. Тебя провожают в просторный бизнес-класс, где ты укрываешься от посторонних глаз, утопая в своих мыслях окончательно.       Два месяца ты провела в Лондоне, скрываясь и убегая от себя же. Понимаешь, что с каждым днём, только усугубляла ситуацию, но что теперь делать?       Ты должна все ему объяснить.       » — Тина! Не глупи! Ты совершаешь ошибку!       — Может быть, Паш. Может быть и совершаю. Но я просто тут умру, если не сбегу сейчас, хотя бы не надолго, — смотришь на него с сожалением и записываешь на бумажке свой лондонский номер, который до этого не знал никто, кроме Вени. И ты уверена, что не узнает и теперь никто, кроме палача. Выключаешь свой новомодный телефон и отдаёшь его Паше, оставляя в руках лишь маленький мобильник, который у тебя припасён специально для поездок к сыну и вопросов, касающихся него.       — Тина… А как же?       — Он простит меня. Если поймёт… — приятный женский голос объявляет об окончании посадки на твой рейс, и ты грустно улыбаешься ему напоследок, целуя в щеку, — я вернусь, Пашка. Очень скоро.»       Знала бы ты, чем обернётся тебе твоё возвращение.       Огромная металлическая птица отрывает тебя от земли и в каждый из таких моментов ты чувствуешь неимоверное единение с какими-то высшими силами. В этот момент ты понимаешь, что вся твоя жизнь в их руках. Им подвластно все, абсолютно, именно в тот момент, когда ты паришь в воздухе на огромной высоте, не имея, по сути, никакой страховки, кроме надежды веры.       Знаешь, что прежде, чем быть допущенными к полету, и самолёты, и пилоты проходят жесткий отбор. Но ведь это не отменяет того, что они все же разбиваются, а люди все же погибают, в последний раз увидев небо перед тем, как поселиться в нем навсегда.       Смотришь в иллюминатор и старательно сдерживаешь дрожь в теле. Тебе ведь совсем не страшно, правда? Совсем. Подумай лучше о том, что скажешь ему при встрече.       А как он вообще?

***

      Дан забывается и сильно пьёт первые две недели, когда даже не может выпытать ни у кого твой номер телефона, не говоря уже об адресе. Орлову его очень жаль, но свою астральную он не предаст никогда.       Он не может.       Ещё неделю Балан проводит в странной прострации, пытаясь то ли раствориться самому, то ли выбить ее из своей головы. Чем угодно, лишь бы не появлялась там снова.       Орлов узнаёт, что их общая пропажа возвращается и в день прилёта зовёт Дана на встречу.       — Я не поеду ее встречать. Это сделаешь ты. Если, конечно, хочешь, — кладёт перед мужчиной бумажку с номером рейса и временем прилёта, и выжидающе смотрит ему куда-то в переносицу, пока тот озадаченно хмурит брови.       — Не уверен, что ей это нужно, — роняет почти беззвучно, словно опасаясь, что это правда.       — Ей нужно, Балан. Нужно ли тебе, уж этого я не знаю, но определяйся пожалуйста скорее, уже скоро нужно будет ехать в аэропорт.       Молча берет бумажку, складывая во внутренний карман пальто и торопливо выходит из кафе прямо на морозный воздух.       И ему не нужно ничего говорить, чтобы Орлов молча встал и поехал дальше по своим делам, понимая, что в аэропорту ему делать будет точно нечего.»

***

      Ты буквально кожей ощущаешь на себе его печальный взгляд и уже мечтаешь о том, как обнимешь. Сейчас, сидя в самолёте, ты действительно жалеешь, что не сделала этого раньше, но ведь лучше поздно, чем никогда?       Лучше…       Из мыслей вырывает красная лампочка, что в штатной ситуации загораться в самолётах не должна, и странный толчок, напоминающий сильную турбулентность.       Цепляешься руками в подлокотник, а к горлу подкатывает липкий комок страха.       Это ведь просто сильная турбулентность, верно?       К тебе подходит стюардесса и срывающимся голосом произносит:       — Пристегните ремни, и будьте готовы использовать средства защиты в аварийных ситуациях, — ты не успеваешь даже выдохнуть, когда она отходит к соседней ширме, вероятно, произнося ту же самую речь.       Толчок повторяется и в салоне начинается суета и шум, а ты понимаешь, что происходящее на турбулентность не похоже совсем. Хватаешь за руку, несущуюся мимо стюардессу, и та едва ли не падает тебе на колени:       — Что происходит? — бросаешь в лоб вопрос, а она лишь неопределенно жмёт плечами тебе в ответ.       — Я не знаю, я не знаю. Сохраняйте спокойствие, — говорит, а сама уже на грани истерики.       Рывком дергаешь несчастную на себя и та падает на соседней сидение, а ты крепко сжимаешь ее руку, понимая, что ещё немного и она, видимо, совсем неопытная сотрудница, взорвется волной истерики и лучше от этого точно никому не будет.       — Тише, успокойся. Все будет хорошо, — говоришь ей и сама пытаешься поверить в эти слова, но выходит слабо, — что говорят в кабине, ты слышала?       — Там что-то вышло… из-под контроля. Я не знаю, но они все очень нервничают, — девушка едва не задыхается, пытаясь подбирать слова и унять бешено колотящееся сердце.       Она неуверенно встаёт и уходит в кабину пилота через пару минут, отпуская твою руку, а у тебя в голове проносится слишком много мыслей.       Если бы лет 7 назад тебе сказали, что ты так отчаянно будешь хвататься за жизнь, ты истерически бы рассмеялась.       Или расплакалась бы.       Расстегиваешь верхнюю пуговицу на рубашке и проклинаешь свой бизнес-класс, потому что одной страшнее. Думаешь о том, что тебя наверное небеса за что-то наказывают, но совсем не можешь понять, за что.       А тем более не понимаешь, за что расплачивается крохотная жизнь внутри тебя, о которой пока что даже никто не знает. Опускаешь руку на пока ещё совсем маленький животик, а с глаз срываются первые слёзы и пробиваются нотки истерики, которую практически невозможно контролировать.       Воздуха не хватает и ты оглядываешься по сторонам, чтоб отыскать глазами хоть кого-то, но рядом никого… Острый приступ тошноты и паники тут же накрывает с головой, когда самолёт снова дергается и, кажется, теперь летит значительно ниже.       Счёт идёт на минуты, но тебе кажется, что этот ужас происходит уже слишком нестерпимо долго.       Почему только с риском смерти мы задумываемся о ценности нашей жизни? Только рискуя больше никогда не увидеть родных глаз, понимаем, как сильно дорожим и как халатно распоряжались временем, растрачивая его на карьеру и работу, которые вряд ли вспомнят, когда тебя не станет, что ты был прекрасным и любимым человеком.       У тебя в голове творится полнейший хаос, мысли сменяют одна другую так быстро, что сконцентрироваться на чем то одном практически невозможно и ты вот-вот потеряешь сознание.       Так страшно тебе не было ещё никогда. Как бы мы не говорили, что не боимся смерти или даже хотим ее, находится на грани все равно страшно. Страшно до спазмов в животе и похолодевших трясущихся ладошек.       Сознание все же покидает тебя и ты падаешь на спинку кресла, закатывая непроизвольно глаза.       На тебя смотрит твой сын. Веня улыбается твоей любимой, самой счастливой из его улыбок, но ты не можешь ни прикоснуться, ни обнять. Беззвучно плачешь, глядя на него, а в голове все больше и больше укрепляется страх никогда их больше не увидеть. Теперь на тебя смотрят твои родители, а к ним подходит Паша и улыбается как то чересчур грустно, так, что у тебя щемит в сердце. Тянешь руки к ним, но они словно не видят тебя, не видят твоей немой мольбы. Немного сзади стоит человек, о котором в последнее время ты думаешь слишком часто и держаться уже нет сил. С разбегу пытаешься броситься к родным, но они исчезают. Исчезают, а вместо них появляется тот, кто навсегда поселился в твоём сердце. Тебя будто что-то внутри отпускает на волю и ты, не рассчитав силу, врезаешься в его грудь мокрой от слез щекой. Одна тёплая рука накрывает сверху твою спину и ты несмело поднимаешь заплаканные глаза вверх.       — Женя… Это правда ты? — произносишь шепотом и плачешь ещё сильнее, надрывно, пока легкие не сжимает спазмами, — прости меня, пожалуйста прости меня, я не смогла… я обещала тебе, — в глубине понимаешь, что это твой единственный шанс и говоришь быстро, почти без остановки.       — За что, глупая? За желание быть счастливой не нужно просить прощения. Я же говорил, что хочу всегда видеть твою улыбку, ты помнишь? — улыбается и берет твоё заплаканное лицо в тёплые ладошки. Совсем как раньше.       — Я обещала всегда любить тебя, и не сдержала слова.       — Хочешь сказать, не любишь? — хитро щурится, усмехаясь тебе и смотрит так ласково, что тебя снова душит рыданиями.       — Нет! Люблю… Люблю, Жень, очень, но…       — Но его тоже? — киваешь, а он смеётся, вытирая слёзы с твоих щёк.       — Не забирай меня у них, прошу тебя…       — Я бы никогда не посмел, Тина, но решаю тут не я… Ты должна быть сильной, ты должна верить, слышишь? Ты до последнего должна верить. Ты ведь знаешь, как это делается, ты ведь помнишь.       — Помню… я все помню, — едва успеваешь прошептать, как странная сила выхватывает тебя из этого полусна.       Над тобой стоит стюардесса и легонько трясёт за плечи:       — Не спите, пожалуйста, сейчас нельзя, — она прекрасно понимает, что ты не спала и что держать себя в руках крайне сложно, но это все, что ей остаётся. Впрочем, как и тебе. По ее щекам катятся слёзы и ты не понимаешь, сколько времени провела в таком состоянии.       — Спасибо, — тихо шепчешь пересохшими до боли губами и выравниваешься в кресле настолько, насколько можешь.       Слишком ужасное чувство. Не знать. Не знать, в какой момент твоя жизнь оборвётся или обретёт новый смысл.       Шторка, отделяющая бизнес-класс от кабины пилота распахивается и оттуда выбегает парень стюард, приближаясь к девушке, что только что стояла возле тебя и шепчет ей что-то на ухо.       Та на минуту даже расплывается в улыбке и выдыхает так, что движение ее плеч видно даже тебе.

***

      Дан уже битый час сидит в зале ожидания аэропорта, успев даже немного подремать, пока из царства Морфея его не выдергивает встревоженный крик какой-то женщины:       — А почему рейс S2560 убрали с табло? — люди тут же оживляются, начиная подходить ближе, создавая шумную толпу. Балану нужно несколько секунд, чтобы понять, что это именно тот рейс, на котором летит его личная пропажа, которую он ждал неприлично долго.       В голове тут же проносятся все самые печальные фильмы об авиакатастрофах, где рейсы бесследно пропадали с радаров, а потом на весь аэропорт трагично сообщалось о крушении.       Не может быть.       Не сегодня и точно не с ней.       В зал заходит мужчина и просит всех ожидающих пассажиров этого рейса подойти ближе.       — Вероятнее всего, на борту по какой-то причине отказало оборудование, обеспечивающее связь с нашим центром. Информации о крушении не поступало. Связи с пилотом нет. Приносим искренние извинения, но сейчас только ждать. Вы можете пройти в отдельный зал. Как только появится какая-то информация, вам сообщат, — мужской голос торопливо сообщает информацию, а в голове у Балана сейчас взрываются атомные бомбы, разрушая все, выворачивая наизнанку.       Он устало пятится назад, уставившись в одну точку и не знает, как просто успокоиться и подождать, когда сознание упрямо твердит: «Ты больше ее никогда не увидишь.»       Вспоминает все, что не сказал и все, что говорил ей и понимает, что у них было ничтожно мало времени, чтоб даже осознать все свои чувства.       Куча вопросов, которые были в нем, когда он сюда ехал рассыпаются в пропасть, оставляя место только адскому желанию срочно ее увидеть.       Увидеть, обнять, и больше никуда от себя не отпустить.

***

      — Через несколько минут наш самолёт совершит аварийную посадку в Киеве. Главная опасность миновала, нам удалось восстановить связь с центром. Экипаж самолета благодарит вас за сохранение спокойствия, — ты поднимаешь голову на стюардессу и готова разрыдаться прямо сейчас, разбиваясь в истерике. Улыбаешься, а по щекам градом катятся слёзы. Неужели так бывает? Понимаешь, что в миг переоценила всю свою жизнь и не можешь поверить, что это было возможно сделать, только оказавшись на ниточке от чёрной бездны, только когда эта ниточка так беспощадно трещала прямо на твоих глазах.       Самолёт все ещё трясёт, но он довольно равномерно снижается, сообщая об этом легкой болью и напряжением в ушах. И если раньше ты этой боли боялась больше всего за весь полёт, то сейчас ты радуешься ей, словно главному подарку в своей жизни.       Не успеваешь расслабиться, как живот стягивает тугой болью и страх снова окутывает тебя с головой. Снова накрываешь живот ладошкой, шепча маленькому человечку:       — Потерпи, маленький, потерпи немного, пожалуйста… — самолёт уже совсем низко, и тебе уже почти совсем не страшно.       Пока ты все ещё в воздухе и чувствуешь эту связь с небом, смотришь в иллюминатор и тихо произносишь: — Спасибо, — и ты уверена, что он слышит. И обязательно улыбается в ответ.       Толчок и самолёт трогается земли, а ты будто просыпаешься после сильного кошмара. Люди в салоне кричат и хлопают в ладоши, а ты сидишь и не можешь поверить, что все это с тобой происходит. Из прострации вырывает громкий голос стюардессы:       — Если есть беременные женщины, или пассажиры, что плохо себя чувствуют, проходите вперёд, вас должен осмотреть врач, — спешно поднимаешься наконец со своего места и направляешься к трапу.       На улице стоит бригада скорой помощи, которые любезно предлагают тебе войти в машину и расспрашивают о самочувствии. Говоришь о боли в животе, но тут же слышишь, что при сильном стрессе это нормально, если боль не усиливается и продолжается недолго.       Тебя задерживают ещё какими-то вопросами, а ты уже смотришь в сторону входа в помещение, желая только поскорее оказаться дома.       Делают укол успокоительного, и наконец отпускают, убедившись, что с тобой и малышом все хорошо.       Срываешься и едва ли не бежишь, обхватив свою небольшую сумку, к автобусу.       Ищешь в толпе плачущих и обнимающихся людей глаза палача, но все безуспешно и ты уже достаёшь телефон, чтоб звонить, но тут же вылавливаешь из толпы до нехватки воздуха родной взгляд. Родной и очень уставший. А ещё напуганный. А ещё ласковый до дрожи в коленках.       Слишком много эмоций за день и ты больше не выдерживаешь. Сумка падает из руки и ты просто плачешь, закрывая ладошками лицо. Он за секунду оказывается рядом, позволяя уткнуться в грудь и крепко прижимает к себе.       — Я так боялся, что не увижу тебя больше, — рассыпает шепотом куда-то тебе в макушку, а ты машешь головой в стороны, не отрываясь от него ни на секунду.       — Этого не могло произойти. Просто не могло. Я слишком виновата перед тобой, чтоб у меня отобрали даже возможность попросить прощения, — рыдаешь так сильно, что говорить почти физически больно, но ничего не можешь с этим сделать.       — Дурочка моя, — ласково шепчет, прижимая крепче, — больше никуда не денешься от меня, поняла?       — Не денусь, — слегка отклоняешься и достаёшь из кармана своего любимого кардигана маленькую полоску, на которой ярко светятся красным ещё две, — я сжимала в руке его, когда думала, что больше тебя не увижу и понимала, что не могу…       — Тина… — все, что он способен проронить, прежде, чем он снова обхватывает тебя руками, сжимая ещё крепче.       И вы уже оба стоите посреди огромного зала и плачете, пока время вокруг вас остановилось. Никто никому ничего не объясняет и не доказывает, потому что сейчас во всем происходящем другой смысл.       И он точно не в словах.       И никогда больше не будет в словах.       Пока вы есть друг у друга. Всегда.

«Тебе всё не нравится Ты всё куда-то спешишь, в бокал добавляя лёд. Но какая разница, каким ты классом летишь, Когда падает самолёт? Если всё же приземлимся этим утром, Я сразу позвоню, хотя бы на минуту. За шаг до края слишком многое кажется ценным, Но точно не деньги и точно не сцена…»

©Мари Краймбрери — «Самолёт»