Оружейник (Gunslinger)

Делл раздумывал об этом уже некоторое время. С одной стороны, это было полезное устройство, бесспорное улучшение, гораздо более надёжное при возведении. С другой стороны, он останется только с одной рукой. У него были сильные руки, умелые и чуткие, хорошо обращающиеся с механизмами. Это были его руки, инженера, и он не знал, хотел ли он отрезать себе одну из них, даже если это было улучшением. Конечно он принял слишком много обезболивающих, чтобы о чём-либо волноваться. Он уже давно раздумывал над ампутацией конечности с тех пор, как нашёл чертежи своего старика, и он практически решился в тот момент, когда взглянул на них. Он долго раздумывал над этим, постоянно взвешивая в мозгу все за и против. «Что, если всё пойдёт не так» против «Я знаю, что всё сделаю как надо», «Умелые руки сами по себе на деревьях не растут» против «Это что-то лучше, чем просто мясо и кости». Он уже сконструировал протез за несколько месяцев до этого, совсем немного изменив первоначальный отцовский чертёж, как и кое-что дополнительное, что-то вроде резиновой перчатки цвета кожи, чтобы прикрыть его, не пугая людей, не привыкших видеть человека без конечностей. Для начала ему надо было просто лишиться конечности, вот и всё. Его недавно простерилизованная электропила сияла в ярком свете мастерской, в то время как его ноги шаркали по синему брезенту, который он постелил, чтобы не запачкать пол. А вот от запаха крови избавляться будет трудно. Делл работал в одиночку, следя за тем, чтобы всё было на своих местах, предотвращая любой несчастный случай, крепко повязав себе жгут на руку и приняв все необходимые меры предосторожности, чтобы ему не пришлось ползти, зовя на помощь. Конечно Медик был бы на седьмом небе, проводи он такой эксперимент, но Делл был человеком науки, а Медик был человеком мании. Он не верил, что единственное, что могло измениться после операции, когда бы он проснулся, — это его рука. Но для него это не было проблемой, ампутация — это раз плюнуть, и это не было его первым родео, фигурально выражаясь, он уже подключал аппарат жизнеобеспечения на основе австралия тому старику, так что прикрепление какого-то протеза казалось детскими игрушками. Делл крепко зажмурил глаза позади стёкол его гогглов, втягивая воздух сквозь зубы, а потом положил руку на холодный металл стола, туго затягивая два ремня на придатке — один на запястье, другой чуть выше локтя. Он прикрепил их к столу только недавно, наскоро, чтобы он не смог оторвать руку посреди ампутации, из-за рефлекса или страха, чтобы он мог сделать чистый, ровный порез. Как только ремни крепко затянули ему руку, Делл потянулся свободной рукой и положил себе кусок кожи между зубов — необходимая мера предосторожности, если он хотел сохранить зубы относительно целыми из-за сжатия челюстей. Он потянулся пальцем к пульту настольной пилы и замер, пытаясь расслабить тело, выдыхая, а потом нажал на кнопку. Двадцать секунд, это займёт всего двадцать секунд. Пила медленно начала движение — так было необходимо; слишком быстрые обороты могли испортить всю работу. Визг лопастного колеса резал сквозь его попытки оставаться твёрдым в своём решении, и Делл почти что хотел отстраниться, чувствуя, как завязываются узлом мышцы под ремнями, пригвоздившими его руку к столу; но он прекратил всякую борьбу тогда, когда лезвие оказалось в волоске от его плоти. Он приготовился к боли. Пила вонзилась в плоть, молниеносно срезая ему кожу, отчего зубья лезвия почти мгновенно окрасились в багровый. Делл зашипел сквозь зубы в кусок кожи, когда понял, что циркулярная пила рассекла его плоть надвое, и ощущение начало прорываться сквозь глухой туман от обезболивающих. Он чувствовал гул от механизма в собственной руке, это тошнотворное ощущение, помноженное на врезание зубьев в кость, и боли было также много, как и крови — разливающейся по столу, льющейся на брезент. Было больно, несмотря на обезболивающее было так больно, когда лезвие пожирало кость и превращало месиво в красноватую кашу, а кость распылялась, и осколки смывало хлещущей кровью. Ему казалось, что он сейчас блеванёт, когда лезвие напоролось на сухожилия, когда перерезало кости; его пальцы, которые раньше могли или сжиматься в кулак, или разгибаться наружу, онемели теперь и больше не двигались, начиная с большого пальца, а зубья пилы секли ему мышцы, всё дальше и дальше разрезая придаток. Потребовалось немного времени, чтобы Делл с глухих стонов сорвался на крики, чтобы слюна пошла пузырями на ремне; из его глотки рвался животный измученный вой, а рука дрожала в путах. Он попытался пошевелить пальцами, но потом понял, что только безымянный и мизинец могли двигаться, у остальных уже были перерезаны сухожилия, отчего его обуревало тошнотное чувство онемения в кисти и руке, когда сухожилия ни к чему больше не крепились — и это чувство контрастировало на фоне жгучей боли от пилы, врезавшейся всё дальше и дальше в кость, в плоть, в костный мозг, в мускулы. Делл почти хотел отскочить, ломая кость надвое и отрывая остатки кожи, не в силах выносить агонию из-за режущих его зубьев, но ему всего оставалось каких-то пару дюймов, и это не стоило всего пройденного прогресса, чтобы вот так вот всё бросить на полпути. В конце концов, он лишился контроля над пальцами, отчего у него сорвалось дыхание, а глотка пересохла, когда пила настигла другого конца кости и полностью пропорола мясо. Он удивился тому, как больно это было, когда плоская часть пилы натирала ему раскрытые внутренности, словно прожигала ему плоть и усиливала давление на кость неестественным и болезненным образом, а потом она остановилась, завершая своё путешествие. Он рухнул коленями на брезент, отчего кровь ещё сильнее пропитала его уже окровавленный комбинезон, руку выворачивало в путах, в то время как он пытался отдышаться, перемешивая вздохи и рыдания. Делл не думал, что он будет таким измученным, опустошённым, борющимся с тошнотой и усталостью, такими, какие он никогда не испытывал; он побледнел, будто мог свалиться в обморок. Крови было больше, чем он предполагал, крови всегда было больше, чем он предполагал в принципе; он сполз с брезента на пол и потянулся к запястью, опираясь рукой, ощущая крупицы костей сквозь собственную перчатку, словно это был песок на морском берегу. Запах был невыносим. Делл поднял трясущуюся руку с брезента и неуверенно положил её на верстак. Он ещё не совсем закончил. Он проклинал свою целую руку — трясущуюся, слабую и неточную, когда он взял протез и основание. Но для начала ему нужен был анестетик, боже, ему нужен был анестетик. Он взял маленькую пластиковую баночку с дальнего края стола, понимая, что в его состоянии с иглами возникнет ещё больше проблем. Это был гель-анестетик, и Делл постарался щедро обработать и целую часть руки, помимо повреждённых участков плоти и кости, не говоря уже о крови. Сначала начало жечь так, что Делл выронил изо рта кусок ремня, громко вскрикивая, когда гель въелся в повреждённые участки, но, спустя несколько секунд жжения, он выдохнул в облегчении, когда, наконец, чуть отпустило, словно кошмар остался позади, продолжая грохотать где-то далеко. Его вторую руку всё ещё потряхивало, она была дрожащей и бесполезной в этом состоянии, но, тем не менее, всё ещё могла закончить начатое. Основание было важно, потому что была причина, по которой он не хотел прикреплять протез напрямую; если бы он захотел сменить протез, то ему бы пришлось отсоединять все кабели и полностью отсоединять всю конструкцию, но с установленным основанием он мог бы прикреплять и обновлять всё, когда ему заблагорассудится. Грязно и гротескно это было — вылавливать остатки сухожилий, чтобы прикрепить их к металлическим кабелям. Нужно было как-то странно сгибать их и скручивать, ведь пальцев не было, но мышцы были на месте, и он приложил последнюю унцию оставшихся сил в его организме чтобы не сблевать, когда почувствовал, как зажимы прикрепились к сухожилиям, и как пластиковый кабель исчез в недрах мускулов и крови, когда он двинул рукой. Безусловно, разрез сухожилий был неровным, со всей его борьбой — из скользких от крови пальцев Делла несколько раз выскальзывало сухожилие безымянного пальца, прежде чем ему удалось прикрепить зажим. Они были словно глисты, опарыши, отвратительные, словно должны были скоро сгнить. Когда он закончил, он потянул за кабели, чтобы проверить работоспособность, отчего внутри его руки всё задвигалось новым и неестественным образом под воздействием внешней силы, из-за этого боль эхом отдалась у него где-то в локте. Он взял салфетку, смоченную в спирте, и вытер руку, и щипало ему сильнее, чем он этого хотел, когда он вытирал кровь с воспалённой кожи, а потом кинул её на окровавленный брезент. Прикрепив кабели, он протянул их через основание и надел крючки, прикрепляя основание к кости, давая ему полностью прикрепиться к коже, оставив чистый металлический диск на обрубке руки с маленькими крючками, прикрепленными к кабелям, представляющими теперь его пальцы, которые слабо щелкали при движении, довольно бесполезные без какого-либо напряжения. Наконец пришло время для протеза. Его руки всё ещё дрожали, но это не было такой уж проблемой, поскольку остальные металлические инструменты и механизмы были относительно чистыми. Деллу придётся поразмыслить над более удобным методом крепления и снятия протеза в будущем, но сейчас он тянул за крючья каждого из кабелей, присоединяя их к петлям на внутренней стороне металлической руки, которая покоилась на столе. Это был относительно кропотливый и неуклюжий процесс, выполняемый только одной рукой, но через несколько минут он сумел насадить механическую руку и потянул её на себя, внезапно ощутив, что всё стало на свои места. Он вытянул руку вперёд и согнул и разогнул свои новые пальцы, привыкая к ощущению трения металла о металл, к растяжению сухожилий, резонирующее сквозь его руку. Оно казалось чуждым; ощущение, к которому человеческий организм был биологически не приспособлен. Рука была намного тяжелее, чем он ожидал — в конце концов, она была металлической — странный вес, пригвождённый к его костям, словно Делл что-то нёс. Но это не было проблемой, он был силён, он был в состоянии выдержать ещё один фунт. Он поднёс её к собственному лицу, чтобы получше разглядеть сквозь туман от потери крови, видя, как суставы двигаются с металлическим прищёлкиванием, словно он играл с пистолетом. Здоровой рукой он постучал по маленькому датчику давления, размазывая кровь по стеклу дрожащими пальцами, наблюдая, как стрелка на циферблате слегка подёргивается. При каждодневном использовании циферблат был бы практически неизменным, ничто бы его не заставляло изменить положение стрелки, но, когда Делл потянул за маленький свисающий вниз шнурок, что ж, вещи стали гораздо интереснее. Раздался громкий гул словно от мотора, и вся рука окаменела, будто каждую клетку плоти, каждый мускул натянули разом со всей силы, словно струны, и в то же мгновение механическая рука дёрнулась и закрутилась так быстро, быстрее чем что-либо, с чем он работал когда-либо по собственной воле. Это пьянило и будоражило до дрожи — нечто настолько опасное стало частью его самого, подконтрольное только одному ему; в его глотке, охрипшей от криков, забулькал глухой смешок, а потом раздался хохот, и Инженер вонзил руку в свой верстак. Вращающийся металл вспорол древесину, словно она была ничем; механическая рука визжала сквозь грохот разлетающегося на щепки стола, а потом верстак упал на окровавленный брезент — будто мастерская ещё не была так загажена. Кровь и щепа взмыли в воздух, когда он склонился вперёд и стал бить вообще по всему, что было у него на пути, измазывая себя и всё вокруг до тех пор, пока он стал почти ничего не видеть из-за крови, налипшей на стёкла его гогглов, но не то, что бы это имело малейшее значение, как не имело значение и то, что попадало ему под руку, лишь бы не он сам. Он был слаб, из плоти и крови, и ничто не могло приблизиться к мощи того, что он творил, если бы не удаление этой плоти и этой крови! В конце концов, плоть и кровь взяли верх, и его тело рухнуло на пол; через некоторое время он поднялся и сел на колени среди обломков, и гул механической руки начал стихать, когда шнур остановился. Его рука и всё в его теле болело, мускулы горели, в лёгких хрипело. Теперь, когда его рука перестала жужжать, всё, что можно было услышать, это оседающую разруху; плещущуюся кровь на полу, скрип падающих досок, и его собственный смех, слабый и глубокий, воздух, застревающий у него в глотке и то, как он заставлял себя его выдыхать из своей ноющей груди. То было начало чего-то великого.