Псарь

В кулаке моём — сила, задор и худая слава, меж костяшками ссадин багровые рдеют сплавы. Кроме них, не желал бы иного себе в наследство. Сколько жил я средь зависти, спеси и грубой лести, день за днём принимал подношения и побои, так что впору зайтись в леденяящем беззвучном вое, обрастал равнодушием, словно второю кожей, но душой не кривил и в поруке бывал надёжен. Самый опытный псарь, я умел совладать со сворой, подчинял самых злобных, норовистых и матёрых, выбирал имена по характеру и привычке, сам оставшись без племени, рода и даже клички. Как невольниц тавруют на торжище многолюдном, как бранят загорелых гребцов на хозяйском судне, как смеются над хилым рабом на медвежьей травле, так меня год от года бранили и тавровали. Царь был щедр на дары — на пастушьих, борзых, легавых; за стеной свирепеют кудлатые волкодавы, рвутся с крепких цепей, пасти пенятся хриплым лаем, жаль, мягчает мой повод и хватка ослабевает. Да, я вхож во дворцы, не лишённый монаршьей ласки — сколь ни есть неугодных, травил по его указке; отдавался в висках лязг, оправленный в травный шелест, и смыкались клыки на чужих кадыках и шеях. О мытарствах моих неустанно толкуют люди: дескать, я у царя — зло из зол, судия из судей, пёсий сотник, лукавый зачинщик всего худого и что всяк во дворце моей хитростью околдован. Это всё зарастёт, зарубцуется, сгинет в прошлом — мне до лобного места осталась одна оплошность, и когда голова разминётся с обмякшим телом, обещай довершить то дурное, что я не сделал.