Бесова наймычка

Братья, ступайте за мной, не сбавляя шаг. Дочка у пана обозного хороша - голосом, волосом, поступью, всем на свете; плещется в озере тёмных распутных глаз пепельно-каряя капля беды и зла, кривды и зависти, лжи и позорной смерти. Много ль я видывал девушек - бог их весть, всех не упомнить, на пальцах не перечесть, разве что песню сложить, только б вышло складно. Спел бы вам, братья, про ласковых, как весна, белых и гладких панянок Чигирина́: косы у них - вязкий мёд и пахучий ладан. Как на духу, расскажу, как не раз, ни два с ними до самой полуночи пировал, лишь про одну, чернокосую, петь не буду. Гордая шляхта и буйные степняки бредили перстнем с холёной её руки, слали сапфиры синее Днепра и Буга, славили звучное имя её и род, бурых дарили коней с золотым тавром - крепких, горячих, с бурлящей арабской кровью. Знаю, не мне приходить под её окно, сладкие речи расплёскивать, как вино, - нынче и так разопьём за её здоровье! Тяжко мне, братья, глядеть на её красу, ради которой пойду хоть Страшный Суд, вытерплю свист батогов и удар под рёбра. Первую рану приму за неё, смеясь - пусть кровяная по телу ползёт змея, лишь бы глаза не забыли любимый образ! Вот она, вот она, сотканная из трав, бесова наймычка, аспидова сестра, тонким узорчатым поясом превита! Тих её шёпот, но песня её звонка. Взглянет - тревога ветвится по позвонкам, скользким ужом проползает под складки свиток. Девять дукатов на шее горят, как жар - больно, ох, больно к широкой груди прижать, жжётся и плавится золото от объятий... Если судилось сгореть на исходе дня, чарку-другую выпейте за меня и ни добром, ни лихом не поминайте.