Куда уйду я, если сердце здесь?

Две равно уважаемых семьи В Вероне, где встречают нас событья, Ведут междоусобные бои И не хотят унять кровопролитья… У. Шекспир

Отблески факелов метались по стенам, отражаясь рубиновыми бликами в драгоценной отделке трона. Стук шагов по мраморным плитам пола затих, казалось, целую вечность назад, и треск пламени оставался единственным звуком, нарушающим вязкую тишину. Цзинь Гуаншань осторожно поднял взгляд и тут же опустил его обратно, с трудом подавив желание скрыть лицо за веером — показалось, будто взглянул в огненное жерло печи, откуда дохнуло, опалив кожу, нестерпимым жаром, хотя встретиться глазами с Вэнь Жоханем, хвала богам, все же не довелось. Верховный заклинатель редко гневался — точнее, слишком мало оставалось в живых тех, кто мог бы рассказать, каков он в гневе — но сейчас в этом не было ни малейшего сомнения. Цзинь Гуаншань хорошо разбирался в людях, как никто иной умел плести тонкие, подобные паутине, кружева слов — но каждый раз, сталкиваясь с Вэнь Жоханем чувствовал себя стоящим перед лавиной или оползнем: как уговорить стихию? Не поднимая головы, он скосил глаза на Цинхэн-цзюня, так же, как и он сам, склонившегося в поклоне. Ледяная аура вокруг белой фигуры не уменьшилась ни на цунь, и Цзинь Гуаншань почувствовал невольное уважение. Впрочем, судя по бьющейся на виске жилке, его кровному врагу это спокойствие тоже давалось нелегко. — Семь лет, — тяжелая волна чужой силы качнулась навстречу, обжигая и пригибая к земле. — Семь лет я закрывал глаза на вашу вражду, полагая, что когда прольется достаточно крови, всё утихнет само собой. Однако любому терпению приходит конец. Цзинь Гуаншань склонил голову еще ниже и незаметно тронул спрятанный в рукаве талисман перемещения. Ситуация давно вышла из-под его контроля, но кровная вражда двух великих орденов — отнюдь не та вещь, которой легко управлять. В начале была месть и жгучая, безудержная ярость, позже — застарелая холодная ненависть. Подобно спорынье, она разлеталась по ветру с каждым новым слухом, каждой обидой — настоящей или вымышленной — разъедала души незаживающими язвами оскорбленной гордости, и сейчас трудно было представить встречу Лань и Цзинь, которая не закончилась бы кровопролитием. Неудивительно, что ночные охоты проводились все реже, дороги приходили в запустение, а ропот недовольства среди прочих заклинателей в конце концов стал достаточно громким, чтобы привлечь внимание Верховного. И сейчас, стоя в самом сердце Знойного дворца, Цзинь Гуаншань напряженно вслушивался в казавшуюся осязаемой тишину, не сулившую ни ему, ни замершему, как изваяние, Цинхэн-цзюню ничего хорошего. Взметнулись вышитые по белому шелку огненные завитки, коротко прошуршали тяжелые одежды, и Вэнь Жохань, поднявшись с трона, одним скользящим движением шагнул вперед. Остановился между замершими главами кланов, тонкие холеные пальцы с длинными позолоченными ногтями невесомо легли на снежно-белый и золотистый рукава. — Следующего, кто нарушит мир, я казню лично. А клан нарушителя сотру с лица земли до последнего человека, — Цзинь Гуаншань едва сдержал порыв отдернуть руку, когда горячие пальцы сжались сильнее. — У вас есть четыре дня на то, чтобы донести мой приказ до каждого из своих людей. По истечении этого срока — пеняйте на себя. Прикосновение, обжигающее руку даже через плотную ткань, исчезло, и давящая аура чужой силы словно отодвинулась. Вэнь Жохань вернулся на трон, еще раз обвел взглядом неподвижные фигуры. — Прочь с моих глаз. Цзинь Гуаншань выпрямился и вновь посмотрел на Цинхэн-цзюня, но тот резко развернулся и направился к выходу, не удостоив его взглядом. *** — Слышал про большую охоту? Лань Сичэнь вопросительно поднял глаза на Не Минцзюэ. Тот стоял по пояс в воде, мокрые волосы облепили широкие плечи, подобно водорослям. Россыпь солнечных бликов заставляла щуриться, но Лань Сичэнь невольно залюбовался мускулистой фигурой друга, словно созданной для того, чтобы писать с нее Небесного воина. Увы, заставить Не Минцзюэ позировать было задачей невыполнимой, и потому Лань Сичэнь старательно рассматривал рельефно перекатывающиеся под гладкой кожей мышцы, стараясь запомнить узор теней. — Эй! Ты слышишь вообще, что я говорю? Хватит меня разглядывать! Я же вижу, что у тебя пальцы сложены, будто ты кисть держишь! — веер холодных брызг, поднятый его рукой, обрушился на названого брата, заставив того отскочить. Лань Сичэнь только укоризненно покачал головой и принялся развязывать пояс ханьфу. Аккуратно сложил одежду на берегу и без единого всплеска нырнул, сразу потерявшись среди солнечных бликов. Не Минцзюэ, успевший отплыть к середине речушки, подозрительно завертел головой, пытаясь высмотреть приближающуюся угрозу. В последний момент рванулся в сторону, заметив под водой быструю светлую тень, но цепкие пальцы всё-таки ухватили его за щиколотку, мгновенно опрокидывая и окуная с головой. К моменту, когда будущий глава Не закончил отплевываться, Лань Сичэнь, скрестив ноги, уже сидел на выступающем из воды прибрежном валуне, с чинно сложенными на коленях руками. Не Минцзюэ в сердцах ещё раз окатил его водой и поплыл к противоположному берегу. Лань Сичэнь помедлил, ожидая более изощренной мести, затем махнул рукой и снова прыгнул в воду. Наплававшись вдосталь, друзья выбрались на берег. Не Минцзюэ растянулся на теплых, нагретых полуденным солнцем камнях, Лань Сичэнь уселся рядом, неторопливо приводя в порядок мокрые волосы. — Так что ты говорил про ночную охоту? Не Минцзюэ приоткрыл один глаз. Следовало привыкнуть, что названый брат никогда не пропускает его слова мимо ушей. — Орден Цзинь устраивает большую охоту на исходе этой луны. Выражение лица Лань Сичэня не изменилось, но Не Минцзюэ заметил, как на мгновение замерла рука с гребнем. — Меня мало интересуют дела ордена Цзинь, — голос тоже остался ровным. — А если бы даже интересовали — вряд ли отцу следует ждать приглашения из Башни Кои. Не Минцзюэ рывком сел, глаза его хищно блеснули. — Ты не понимаешь! Ни один из великих орденов не приглашен! Ну, кроме ордена Вэнь, конечно. Первая большая охота за столько лет — и эти раззолоченные павлины специально не допускают на нее хоть сколько-нибудь сильных заклинателей, чтобы никто не помешал им красоваться друг перед другом, а потом на весь мир трубить о своих великих подвигах! Лань Сичэнь едва заметно пожал плечами. — Они занимаются этим с момента основания ордена, что тебя удивляет? К тому же ты не прав, среди адептов Цзинь много сильных заклинателей. Не Минцзюэ с досадой хлопнул ладонью по земле. — В предгорьях завелась какая-то нечисть, с которой не справились объединенные силы кланов Хэ и Цинь. Больше двадцати заклинателей погибло, и никто так и не понял, с чем имеет дело. Цзинь Гуаншаню плевать, сколько людей поляжет — все равно славу в итоге получит кто-нибудь из его родичей, — густые брови сошлись на переносице. — Я намерен этому помешать. Лань Сичэнь воззрился на друга в немом изумлении. — Ты собираешься мешать ночной охоте? — Нет, — Не Минцзюэ досадливо мотнул головой. — Я намерен найти эту нечисть сам. — То есть явиться на охоту без приглашения? И в одиночку справиться с тварью, которая убила два десятка заклинателей? Минцзюэ-сюн, иногда ты говоришь такие вещи, что я начинаю сомневаться, знал ли тебя все эти годы. Что скажет глава Не, когда тебя приведут к нему? Не Минцзюэ упрямо набычился. — Не обязательно надевать одежду орденских цветов, там будет тьма заклинателей из мелких кланов. Никто на меня и внимания не обратит, — он жестко усмехнулся, — поначалу. А победителей не судят. Лань Сичэнь только покачал головой. Вся эта затея от начала и до конца была сумасшедшей авантюрой, грозившей обернуться самыми неприятными последствиями. Но он хорошо знал Не Минцзюэ: единожды вбив себе в голову какую-то идею, он не откажется от ее воплощения, даже если семь старцев с Горы Бессмертных придут отговаривать его лично. *** Холод. Боль. Головокружение. Сознание возвращалось неохотно. Лань Сичэнь с трудом втянул воздух и слепо зашарил рукой по земле. Наконец черная муть перед глазами рассеялась, вместе со зрением рывком вернулась память, и он судорожно вскинулся, пытаясь нащупать рукоять меча. Быстро огляделся — вокруг поднимались крутые склоны оврага, заросшие колючими кустами, далеко вверху холодно посверкивали белые искры звезд, но ни одной твари — ни живой, ни мертвой — поблизости не наблюдалось. Лань Сичэнь сосредоточился, призывая меч — Шоюэ взметнул песок в трех чжанах от него и с тихим шорохом ткнулся в ладонь. Лань Сичэнь напряг слух. Он помнил низкий, на грани слышимости рёв раненого яогуая, отдавшийся неожиданной болью во всем теле, удар тяжелого, покрытого костяными наростами хвоста, от которого он почему-то не сумел увернуться как должно — все тело налилось свинцовой тяжестью, во рту стало солоно от крови, и он, кажется, потерял сознание раньше, чем его тело коснулось земли. Во всяком случае, падения в овраг он не помнил. Но что, во имя семи небес, случилось с Не Минцзюэ, оставшимся против твари в одиночестве?! Сорвавшийся откуда-то сверху камешек звонко щелкнул об один из устилающих дно валунов и отскочил в темноту, заставив Лань Сичэня буквально подпрыгнуть на месте. Шоюэ серебристой молнией метнулся к краю оврага, срезая нависшие над головой ветки кустов, но больше ничего не шевелилось. Лань Сичэнь поймал послушно вернувшийся меч и с трудом сглотнул. Если бы тварь одолела Не Минцзюэ, то уж его самого и подавно разорвала бы в клочья, пока он приходил в себя. А если бы побратим убил яогуая, то сейчас наверняка обшаривал бы заросли в поисках Лань Сичэня. Но судя по тому, что никто из них не спешит его искать, Не Минцзюэ просто увел тварь за собой, подальше от раненого товарища. Полученный удар темной ци все еще отзывался в груди болезненным онемением, в ушах тонко звенело, и Лань Сичэнь позволил себе ненадолго прикрыть глаза, выравнивая дыхание. Что бы ни произошло, пока он был без сознания, царящая вокруг тишина позволяла надеяться на то, что непосредственной опасности нет. В любом случае необходимо выбираться из оврага и искать побратима, даже если проку от него как от бойца сейчас немного. А ведь начиналось все очень неплохо. Когда он, одетый в неприметные серые одеяния без вышивки, появился на пороге комнат Не Минцзюэ, тот только оскалился радостно и от души хлопнул его по плечу: “Я в тебе, Хуань-ди, не сомневался!” Названый брат щеголял в черном ханьфу без клановых знаков, убранная в заплечные ножны Бася не привлекала лишнего внимания, и им действительно удалось без помех присоединиться к охоте. При первой же возможности они свернули с тропы, забираясь вверх по склону горы: чутье на нежить у Не Минцзюэ было поистине нечеловеческим, и Лань Сичэнь лишь тенью следовал за ним, чутко прислушиваясь к звукам ночного леса. Голоса заклинателей отдалились, потом и вовсе затихли где-то вдалеке. Не Минцзюэ шел впереди, массивный силуэт загораживал тропу, но под его ногами ни разу не хрустнула ни одна ветка. Лань Сичэнь следил за тяжелой, хищной грацией, с которой двигался названый брат, и думал о том, что правы те, кто считает, будто именно Минцзюэ-сюн станет величайшим воином их поколения. Всего несколько лет — и равных ему не будет ни в одном из великих орденов. Тварь напала абсолютно бесшумно. Не было ни воя, ни рычания, ни тяжелого запаха мертвечины, который всегда выдавал темных тварей задолго до того, как они сами показывались на глаза, — и если бы не тень, на мгновение закрывшая лунный свет, то у стремительной, смертоносной атаки были бы все шансы. Лань Сичэнь едва успел оттолкнуть Не Минцзюэ и метнуться в сторону, как прямо на то место, где они только что шли, рухнуло существо, подобного которому он не встречал ни разу в жизни. Мелькнула мысль, что заклинатель, напитавший это существо силой — а в том, что настолько мощный яогуай не мог возникнуть по воле стечения обстоятельств, сомнений не было ни малейших — безусловно, далеко продвинулся по Темному пути. Дальнейшее слилось в один бешеный круговорот прыжков, ударов, рычания, блеска огромных когтей у самого лица и огненных печатей, которые гасли на шкуре зверя в считаные мгновения, не нанося видимого урона. Неудивительно, что среди заклинателей мелких орденов эта тварь собрала столь обильную жатву! Исходящая от яогуая темная энергия буквально пропитывала воздух, даже самое простое заклятье отнимало все силы и требовало предельной концентрации, словно Лань Сичэнь лишь вчера сформировал золотое ядро. Ни в одном трактате о нежити не описывалось существ, способных одним своим рычанием нарушать течение ци в меридианах, сводя на нет любые попытки использовать талисманы, а сила ударов когтистых лап твари просто поражала воображение. Даже вдвоем с Не Минцзюэ они с трудом удерживали ее на расстоянии. Бой затягивался, а признаков усталости она не проявляла. Лань Сичэнь уже потерял счет времени, мысли путались, не позволяя оценить картину боя целиком, из носа и ушей щекотными теплыми струйками текла кровь. В какой-то момент яогуай вновь бросился в атаку, лезвие Шоюэ со скрежетом проехало по костяным пластинам, покрывающим уродливо вытянутую морду, и провалилось в истекающую тьмой глазницу. Тварь оглушительно заверещала, рванувшись назад, крутанулась вокруг себя, запрокинув голову, тяжелый шипастый хвост ударил Лань Сичэня в грудь — и наступила темнота. Лань Сичэнь досадливо встряхнул головой, отгоняя воспоминания, ощупал ноющие ребра. Все кости были целы, хотя течение ци в меридианах по-прежнему оставляло желать много лучшего. Он попытался встать, но резкая неожиданная боль вновь бросила его на землю. Лань Сичэнь с шипением выпустил воздух сквозь сжатые зубы, рассматривая собственный сапог, намертво застрявший меж двух валунов. Пока он лежал неподвижно, это не причиняло особенных неудобств, но стоило попытаться встать, как стало понятно: так просто каменные челюсти свою добычу не выпустят. Он попробовал осторожно вытянуть ногу или хотя бы повернуть ее — безуспешно. Должно быть, падая с высоты, он своим весом сдвинул один из камней, но сейчас, лежа на земле, мог только бессильно дергаться, причиняя себе все возрастающую боль. Попытки хоть немного сместить камень также ни к чему не привели. Лань Сичэнь даже попробовал подсунуть под него Шоюэ, мысленно попросив у меча прощения, но быстро понял, что скорее сломает лезвие, чем сдвинет камень хоть на цунь. Он перевел дух. В настолько глупую, бессмысленную и при этом опасную ситуацию попадать ему еще не доводилось. Разумеется, рано или поздно дагэ его найдет. Но сама мысль о том, чтобы покорно сидеть и дожидаться помощи, словно попавшая в капкан лиса, была невыносима. “Если Не Минцзюэ еще жив”. Мысль эта явилась непрошенно, по спине от нее пробежал холодок. Впрочем, достаточно какой-нибудь мало-мальски серьезной нежити найти его первой — и краснеть перед побратимом уже не придется никогда. Зажатая в каменных тисках нога постепенно наливалась тупой, тянущей болью. Лань Сичэнь кое-как вытер с лица кровь и обнаружил, что клановая лента, которую он наотрез отказался снимать, несмотря на уговоры Не Минцзюэ, исчезла. То ли слетела в горячке боя, то ли потерялась во время падения сквозь густой кустарник, растущий на краях оврага. Лань Сичэнь только коротко выдохнул, на миг прикрывая глаза. Что ж, несколько дней уединенной медитации без воды и пищи будут справедливым наказанием. А также достаточным сроком для того, чтобы укрепиться в решении впредь не позволять себе подобных авантюр. Он положил Шоюэ на землю, отстегнул мешающие ножны и попытался устроиться поудобнее. Закрыл глаза и некоторое время лежал, чутко прислушиваясь к шорохам. Холодная тяжесть в груди, куда пришелся удар яогуая, мешала дышать, не давая расслабиться. Он сцепил пальцы и попытался перенаправить потоки ци в собственном теле — обожженные темной энергией меридианы отзывались неохотно, требуя предельного сосредоточения. И все же целительные техники клана Лань не зря считались лучшими в Поднебесной — медленно, но верно светлая энергия прокладывала себе путь сквозь поврежденные ткани, циркуляция ци восстанавливалась, прогоняя мертвенный холод и возвращая движениям привычную легкость. Скрип камней под чужими шагами, раздавшийся совсем рядом, заставил его резко открыть глаза, разом теряя концентрацию, и рывком сесть, сжимая рукоять Шоюэ. Молодой заклинатель, судя по всему только-только спрыгнувший с меча на каменистое дно оврага, отшатнулся от его движения, едва не потеряв равновесие. — Прошу прощения, молодой господин, — юноша согнулся в поклоне, — этот недостойный вас не заметил. Ваш меч очень ярко блестел среди камней, и я спустился проверить, не случилось ли беды. Внимательные глаза быстро обежали Лань Сичэня взглядом, не упустив ни следов крови на его лице, ни напряженной, неестественной позы. Лань Сичэнь почувствовал, как едва восстановленное дыхание вновь сбилось, а пальцы сами собой стиснули рукоять меча: на груди незнакомца издевательски поблескивало вышитое золотыми нитями изображение пиона. А ведь совсем недавно ему казалось, что хуже эта ночь стать уже не может. Что ж, судя по всему, чашу унижения ему сегодня предстоит выпить до дна. — Не стоило беспокойства, — собственный голос показался ему чужим. — Молодой господин ранен, — юноша вновь шагнул вперед. — Недостойно хозяина охоты пройти мимо одного из тех, кто откликнулся на его призыв. Вряд ли столь искусный заклинатель оказался на дне оврага, не повстречав действительно опасного противника. Лань Сичэнь замер. Искусный заклинатель? Неужели каждый адепт ордена Цзинь знает его в лицо?! Но в миловидных чертах юноши не было и тени ненависти или насмешки, ореховые глаза смотрели с искренним сочувствием. Лань Сичэнь невольно отвел глаза, зацепился взглядом за покрытые искусной чеканкой ножны Шоюэ и едва не рассмеялся. Разумеется, подобные мечи не носят рядовые адепты мелких кланов! Интересно, за кого же его приняли? — Раны не опасны, — он заставил себя улыбнуться. — Но если молодой господин поможет мне сдвинуть этот камень, я смогу вновь присоединиться к охоте. Юноша кивнул и деловито повернулся к валуну. Уперся в него ладонью, толкнул, вкладывая духовные силы, но камень даже не шелохнулся. Он с сомнением посмотрел на зажатый в руке меч. Лань Сичэнь едва слышно вздохнул: гибкая полоска стали удивительно тонкой работы никак не годилась на роль рычага. Впрочем, раздумывал юноша недолго. — Молодому господину придется немного подождать, пока я найду подходящую палку. Он вскочил на меч, с поразительной ловкостью балансируя на тонком клинке, и бесшумно взлетел. Лань Сичэнь перевел дух. Воистину, сначала явиться незваным, а потом быть вынужденным принимать помощь от кровного врага — учитель нашел бы этот урок смирения превосходным. Он попытался сесть удобнее, от резкого движения зажатую в каменный плен ногу вновь дернуло болью. Отцепил от пояса флягу, тщательно умыл лицо, как мог пригладил растрепавшиеся волосы. Наследник ордена Лань обязан выглядеть безупречно, даже будучи неузнанным. Сверху послышался шорох, перед ним упал очищенный от веток ствол молодого деревца, а следом и его неведомый спаситель спрыгнул в овраг, не утруждая себя полетом. Лань Сичэнь вновь невольно отметил легкость и непринужденное изящество движений — обычно подобное мастерство достигается лишь путем многолетних изнурительных тренировок. Но этот адепт еще слишком молод, а значит, талант у него в крови. Интересно, чей он сын? Лань Сичэнь оборвал собственные размышления. Абсолютно не важно, кто именно из проклятого ордена оказался его помощником. Напротив, следует возблагодарить небеса за то, что незнакомец не счел нужным представиться, вынуждая его в ответ назвать собственное имя. Неведомый адепт Цзинь тем временем расчистил основание валуна от более мелких камней, подсунул принесенный шест как можно глубже под его основание и перевел взгляд на Лань Сичэня. — Этому недостойному вряд ли хватит сил удерживать камень долго, пусть молодой господин постарается освободиться как можно быстрее. Лань Сичэнь кивнул. Юноша всем телом навалился на свободный конец шеста, пальцы побелели от напряжения. Несколько мгновений ничего не происходило, а затем камень едва заметно шевельнулся, и Лань Сичэнь, повинуясь наитию, ударил, вкладывая все оставшиеся духовные силы. Печать вспыхнула голубоватым светом, камень качнулся, и Лань Сичэнь, наконец, выдернул ногу из плена. Юноша выпустил шест; он тяжело дышал, но на его лице отражалось неподдельное восхищение. — Мастерство молодого господина поистине велико! Этому недостойному почти ничего не пришлось делать. Лань Сичэнь лишь покачал головой, пытаясь унять противную мелкую дрожь в руках. Расход ци, вложенной в удар, был чудовищным, на грани допустимого, но ее все равно не хватило бы, чтобы сдвинуть камень без чужой помощи. Он переждал, пока перед глазами перестанут плясать черные точки, и осторожно поднялся. Впрочем, преждевременность этого поступка он осознал сразу: его повело, голова закружилась так сильно, что верх и низ на какое-то тошнотворное мгновение поменялись местами, и он непременно упал бы, если бы не вцепившиеся в локоть неожиданно сильные пальцы. Он бессознательно ухватился за поддерживающую его руку и тяжело опустился на ближайший камень. — Молодой господин ранен и потерял много сил, — даже сквозь звон в ушах в голосе слышался мягкий упрек. — Не надо торопиться. Лань Сичэнь почувствовал, как тонкие горячие пальцы разворачивают его руку ладонью вверх, уверенно нащупывая пульс. Живое тепло чужих прикосновений не позволяло окончательно потерять себя, соскользнуть в омут беспамятства, и Лань Сичэнь отчаянно ухватился за это ощущение. Когда сгустившийся перед глазами мрак неохотно рассеялся, он обнаружил, что упирается лбом в худое узкое плечо, судорожно сжимая чужую ладонь. Он дернулся, едва не свалившись с камня, попытался сесть ровно, чувствуя, как горят щеки. — Прошу меня простить, — голос сорвался, — я действительно несколько переоценил собственные силы. — Не стоит извиняться, — удивительно светлые, золотисто-ореховые глаза оказались совсем близко. — К сожалению, этот недостойный не обучен мастерству целителя и не умеет передавать жизненную энергию напрямую, — голос неуверенно дрогнул и затих. Краска вновь мучительно бросилась Лань Сичэню в лицо и он с трудом заставил себя отвести взгляд. Аккуратно разжал пальцы, выпуская тонкую руку. — В этом нет нужды. Тяжелых ран нет, а после правильной медитации энергия восстановится сама. Он рвано вздохнул, быстро нашарил рукоять Шоюэ и отцепил украшающую ее резную нефритовую подвеску. Поднять глаза оказалось неимоверно сложно. — Я не смею более злоупотреблять оказанной мне помощью и прошу принять этот скромный подарок в знак моей признательности. — Молодой господин слишком высоко ценит усилия этого ничтожного, — голос юноши прозвучал совсем тихо. — Но я с радостью оставлю эту подвеску на память о нашей встрече. Он протянул руки, почтительно принимая подарок в сложенные ладони, тонкие пальцы вновь опалили кожу прикосновением. Лань Сичэнь задохнулся, выпуская шнурок, и отступил на приличествующее расстояние. — Пусть боги не оставят вас своей благосклонностью. Хорошей охоты. Густые ресницы дрогнули, затеняя глаза. Юноша сложил руки, поклонился с безупречным изяществом. — Пусть молодой господин не держит обиды на орден Цзинь за возникшие неудобства. Хорошей охоты. Перед глазами взметнулись полы бледно-золотистых одежд, волна прохладного ночного воздуха мягко обдала горящее лицо, и Лань Сичэнь, наконец, остался в одиночестве. Постоял, усилием воли отгоняя обморочную дурноту, успокаивая тяжело колотящееся сердце, и вновь опустился на землю. Вставать сейчас на меч было бы верхом неблагоразумия. Он положил Шоюэ на колени, сложил ладони, сосредотачиваясь, почувствовал, как в такт ударам сердца начинает ровно пульсировать золотое ядро. Расфокусированный взгляд скользнул по оврагу, по гладким серым бокам валунов — и неожиданно зацепился за слабый отблеск меж рассыпанных по дну камней. Лань Сичэнь несколько минут бездумно смотрел на него, потом протянул руку, поднял небольшой мешочек-цянькунь, с вышитым золотой нитью пионом, и обреченно прикрыл глаза. *** — Ты бы видел, как их всех перекосило! Когда я назвал свое имя, думал, у Цзысюня там искажение ци случится — с места сойти не успеет! Не Минцзюэ сидел, тяжело привалившись к стволу дерева. Сейчас, когда вокруг не было посторонних, он, наконец, позволил себя осмотреть. — Но надо отдать должное Цзысюаню: в отличие от кузена, он умеет держать лицо. Он, конечно, ни на секунду не поверил, что я оказался здесь случайно, но за помощь в охоте благодарил в таких изысканных выражениях, что у меня чуть уши от патоки не слиплись. Глубокие борозды от когтей, прочертившие мускулистое плечо, вновь окрасились алым. Несмотря на горящий взгляд, голос Не Минцзюэ звучал хрипло, и Лань Сичэнь не мог не видеть, каких усилий ему стоит сдерживать кровотечение. Он торопливо накладывал повязку, с досадой прикусив губу: останавливающих кровь талисманов больше не было, все до единого ушли, чтобы закрыть глубокую рану на бедре, а до ближайшей деревни, где можно найти нормальные бинты и лечебные мази, путь предстоял неблизкий. — Никто из Цзиней не позволит себе потерять лицо в присутствии слуг, — он туго перемотал поврежденное плечо и тщательно закрепил узел. — Повернись. — Да все в порядке, — Не Минцзюэ тяжело поднялся, здоровой рукой набрасывая плащ. — Заживет. Лань Сичэнь покачал головой и отвернулся. Если бы он не допустил ошибки, не выбыл из боя так быстро — брат не получил бы этих ран. Не Минцзюэ истолковал его молчание по-своему. — Хуань-гэ, — твердая рука легла на плечо. — Ты ранил его. Тяжело ранил. Если бы не твой удар, я бы не справился, — пальцы на плече сжались сильнее. — Сегодня Цзини должны были чествовать двоих. Лань Сичэнь слабо улыбнулся, накрывая его ладонь своей. — Нет, Минцзюэ-сюн. Это твоя победа, и она заслужена. — Это не последний яогуай в этих горах. Охота будет идти три ночи. Дай мне один день, чтобы залечить раны — потом мы придем сюда снова, и, клянусь, следующая добыча будет твоей! От сжимающих плечо пальцев разливалось обжигающее тепло. Лань Сичэнь глубоко вздохнул, снял руку с плеча и твердо посмотрел в темные глаза. — Нет, дагэ. Мы возвращаемся в Гусу. *** Возвращаться в Облачные Глубины через главный вход означало неизбежно поставить в известность об их приключении не только Цинхэн-цзюня, но и гостящего у него главу Не. Лань Сичэнь выбрал место, где мерцающая серебристая завеса пересекала небольшую рощицу, приложил жетон, и защитный барьер без возражений пропустил их внутрь. Час тигра был на исходе, поросшие лесом горные террасы еще терялись в туманной дымке, но небо на востоке уже начинало окрашиваться нежными красками утра. Он взял с Не Минцзюэ клятвенное обещание, что, если раны начнут его беспокоить, он обязательно сходит к целителям, и, от души понадеявшись, что гордость побратима в этот раз все-таки уступит голосу здравого смысла, заперся в цзинши. Долго отмокал в бадье, извел весь запас мыльного корня, словно желая смыть не грязь и кровь, а сами воспоминания о минувшей ночи. Переоделся в простое ханьфу без вышивки, тщательно повязал ленту, глядя в запавшие глаза собственному отражению. Зачарованная ткань привычно холодила кожу. Если бы колючая ветка не сдернула ленту, пока он падал, — как повел бы себя его неведомый спаситель? Облил бы ледяным презрением, разглядев, с кем имеет дело? Позвал бы друзей, дабы вдосталь поглумиться над угодившим в ловушку незадачливым врагом? Или просто обрушил бы сверху еще один камень, помассивнее? Лань Сичэнь попытался представить, как тонкие, совершенные черты лица искажаются гневом и презрением, как с нежных губ срываются злые, ядовитые слова, — и не смог. Невозможно было вообразить это лицо перекошенным злобой или ненавистью. Неведомый юноша по-прежнему смотрел на него ясными золотистыми глазами, ласково и чуть смущенно. Лань Сичэнь скрипнул зубами, отгоняя непрошеные видения, и уселся на коврик для медитаций. Здесь, среди родных стен, в тишине, лишь изредка нарушаемой залетающими в раскрытое окно обрывками привычной мелодии сяо да шумом ветра в колючих сосновых лапах, исцеление шло быстро. Золотой поток ци равномерно наполнял меридианы, обожженные ударом темной энергии, восстанавливая привычный узор, тяжесть в груди таяла с каждым вдохом, и уже к середине часа обезьяны ничто в самочувствии наследника ордена не напоминало о ночном происшествии. Мешочек-цянькунь насмешливо поблескивал золотой вышивкой на столике у окна. Лань Сичэнь осторожно, как ядовитую тварь, взял его в руки. Ненавистный узор был выполнен с необычайным искусством, завязки украшали бусины из желтой яшмы. Судя по весу, мешочек не был пуст. Глубоко вздохнув, он кончиками пальцев осторожно обвел края узора. Правила ордена требовали мешочек вернуть — то, что лежит в нем, может представлять для владельца большую ценность. Голос здравого смысла настойчиво советовал выкинуть мешочек с обрыва и больше никогда не вспоминать ни о нем, ни о его хозяине. Лань Сичэнь зажмурился, на миг представив себе белые, расшитые облачными узорами одежды вместо золотых, и серебро клановой ленты над золотисто-карими глазами — и сам испугался собственных мыслей. Не то чтобы великие ордена никогда не пытались переманить друг у друга талантливых адептов, но сама мысль предложить подобное кому-то из Цзинь… Он встряхнул головой, отгоняя безумную мысль, и решительно убрал мешочек в рукав. После окончания ночной охоты наверняка будет общее празднование: орден Цзинь никогда не скупился на широкие жесты. Он найдет этого юношу и вернет ценную вещь, как подобает благородному человеку. И только. *** На закате пришел Ванцзи. Это было столь необычно, что Лань Сичэнь на мгновение растерялся: он уже забыл, когда в последний раз брат первым искал его общества, и уж тем более, когда решался ради этой цели нарушить его уединение. — Старший брат? Отточенный поклон, безупречно ровная спина, но на дне светлых глаз затаился невысказанный вопрос. У Ванцзи потрясающее чутье. Иногда Сичэню казалось, что брат видит самые тайные движения его души, мысли, которые он не осмелился бы озвучить даже самому себе. Впрочем, подобная проницательность была взаимна. Тончайшая духовная связь, что установилась между ними еще в детстве, порождала понимание без слов, а зачастую — даже без обращенных друг к другу взглядов, неизменно вызывая восхищение, а иногда и некоторое опасение у всех, кому доводилось иметь дело с обоими братьями одновременно. Лань Чжань никогда не переходил границ, не позволял себе ни единого непочтительного слова, но Лань Сичэнь слишком хорошо знал, что тот видит и понимает все. Он любил брата всем сердцем, но сейчас, наверное, впервые в жизни не желал его общества: слишком смутно было на душе. — Здравствуй, Ванцзи. У тебя что-то случилось? От прозрачного светлого взгляда по спине пробежал неожиданный холодок. — Старший брат не пришел в библиотеку. Лань Сичэнь ощутил, как начинают гореть щеки. Трактат “О пути вещей и его проявлениях”. Он ведь обещал Ванцзи помочь разобрать несколько особенно туманных мест, но, проведя весь день в целительной медитации, совершенно забыл об этом. — Ох. Прости. У меня действительно нет никаких оправданий. Ванцзи вновь слегка поклонился. — Возможно, завтра у старшего брата будет больше свободного времени? — Да. Да, конечно, — он покаянно улыбнулся. — Боюсь, сегодня от меня в любом случае было бы мало проку. Брат бросил на него короткий острый взгляд, и Лань Сичэнь поспешно отвернулся. — Выпьешь со мной чая? Ванцзи кивнул, аккуратно опустил Бичэнь на подставку рядом с Шоюэ и уселся возле окна. Лань Сичэнь занялся углями в жаровне, а когда вновь обернулся, на столе напротив него красовался румяными боками крупный спелый персик. Чувствуя, как рот против воли наполняется слюной, он удивленно взглянул на брата, по-прежнему сидящего с таким отрешенным видом, какому позавидовали бы и храмовые статуи. — Ванцзи? Брат перевел на него взгляд и вдруг едва заметно, самыми краешками губ, улыбнулся. — Старший брат сегодня не выходил из цзинши. Или он решил практиковать инедию? Лань Сичэнь рассмеялся, чувствуя, как рассеивается повисшее между ними напряжение. — Увы. Когда-нибудь этот нерадивый обязательно освоит столь бесценное умение, но точно не сегодня. Чай он заваривал медленно и с удовольствием. “Серебряные иглы”, любимый сорт Ванцзи, требовал внимания и сноровки, но, заваренный по всем правилам, давал напиток, достойный небожителей. Терпкий ароматный парок поднимался над чайником, пиала приятно грела ладони, последние лучи заходящего солнца мягко золотили светлое дерево. — Ванцзи? — Мгм? — Тебе не доводилось встречать меч, настолько гибкий, что его клинок можно обернуть вокруг пояса? Или хотя бы слышать о подобном духовном оружии? Лань Чжань поднял на него прозрачные глаза, едва заметно нахмурившись. — Ванцзи читал о подобном мече. Его имя — Хэньшэн. Когда-то он принадлежал воину по имени Ли Чжэнь и был им подарен главе ордена Цзинь в благодарность за спасение жизни. Меч хранился в сокровищнице ордена Цзинь, поскольку, несмотря на мастерство изготовивших его, был слишком легким для большинства взрослых заклинателей. Прошлой весной Хэньшэн избрал своим духовным оружием младший сын Цзинь Гуаншаня, Цзинь Гуанъяо. Комната вокруг качнулась, мир на секунду утратил четкость. Лань Сичэнь торопливо поставил пиалу, стараясь дышать глубоко и ровно. Сцепил пальцы в замок, пытаясь унять дрожь. Ванцзи прикрыл глаза, перебирая в памяти бесчисленные страницы манускриптов, за чтением которых неизменно проводил большую часть свободного времени, потом едва заметно покачал головой. — Других упоминаний о гибких клинках Ванцзи не встречал. Лань Сичэнь наклонил голову, пряча взгляд. — Благодарю. *** Цзинь Гуанъяо! Лань Сичэнь метался по комнате, как пойманный тигр: то опускался на ложе, то снова вскакивал, не в силах усидеть на месте, то замирал возле открытого окна, жадно глотая холодный ночной воздух. Имя пылало в темноте под сомкнутыми веками, стоило только закрыть глаза. Внебрачный сын Цзинь Гуаншаня, прижитый им от одной из бесчисленных любовниц, год назад неожиданно для всех признанный отцом и принятый в клан. Скандальную историю обсуждали на каждом перекрестке, гадая, что же сподвигло главу ордена поступить подобным образом, и слухи, один неправдоподобнее другого, множились, подобно головастикам в гнилой воде придорожных канав. Тишина цзинши не успокаивала. Хотелось швырнуть что-нибудь хрупкое — так, чтоб разлетелось на мелкие осколки, осыпалось с фарфоровым звоном, заодно разбив удушающее безмолвие. В груди что-то сжималось, жгло под ребрами, к горлу подкатывал ком. Лань Сичэнь до хруста сжал кулаки, приказывая себе успокоиться. Золотое ядро тревожно пульсировало, ци двигалась рывками, едва восстановленные меридианы дергало болью. Он почувствовал во рту солоноватый привкус крови. Наверное, вот так и получают искажение ци — сжигая себя изнутри, не в силах принять существующий порядок вещей. Лань Сичэнь набросил ханьфу, чувствуя, как трясутся руки, и, даже не потрудившись завязать пояс, выскочил из цзинши. Похожая на полированный агат гладь холодного источника едва заметно поблескивала в темноте. Лань Сичэнь сбросил одежду на каменистый берег и разом шагнул в глубину. Ледяная вода выбила дыхание из груди, гася разгорающийся внутри огонь, все чувства поблекли и отступили, словно подернувшись инеем. Лань Сичэнь с трудом вздохнул, выравнивая течение ци, сложил руки, как предписывали каноны, погружаясь в медитацию. Холодный источник не зря славился своими поистине чудесными свойствами — для тех, кто обладал достаточным уровнем совершенствования, чтобы суметь продержаться в нем положенное время. Боль в груди угасла, словно залитые водой угли, сознание очистилось. Лань Сичэнь открыл глаза, запрокинул голову к ровному диску луны, вышедшему из-за верхушек деревьев. Перед внутренним взором вновь встал образ его спасителя. Теперь уже имеющего имя — проклятое, отвратительное имя! Внимательные глаза с золотыми искорками, изящная точность движений, легкая улыбка на тонких губах… Сердце билось ровно, больше не пытаясь пуститься вскачь. Лань Сичэнь расслабился, погружаясь в ледяную воду с головой. Вынырнул, когда перестало хватать воздуха, выбрался на берег, отжимая волосы. Ненавистное имя улеглось где-то в глубине души, и золотое ядро больше не крутилось под ребрами огненным клубком. Лань Сичэнь оделся, тщательно расправив все складки, и ровным шагом вернулся в цзинши. Тишина больше не казалась удушающей. Он бросил мешочек-цянькунь в шкатулку, убрал ее на дальнюю полку и пролежал до рассвета, слепо глядя в темноту. *** Налетавший с гор ветерок приносил прохладу, относил в сторону чад сотен факелов и запах жарящегося на углях мяса. Гул голосов над лагерем постепенно затихал. Четвертая стража подходила к концу, чествование отличившихся на охоте заклинателей давно сменилось общим празднованием, и сейчас основная часть гостей, утомившихся от бесконечных здравиц и обильных возлияний, неспешно разбредалась по шатрам, густо усеявшим предгорья. Лань Сичэнь поглубже надвинул капюшон и осторожно двинулся мимо догорающих костров к центру, где стояли богато украшенные помосты с развевающимися пионовыми штандартами. Цзинь Гуанъяо он заметил издалека — одетый в парадные одежды, тот чинно сидел на центральном помосте, где и полагалось пребывать сыну главы ордена. Лань Сичэнь рассматривал его и не чувствовал ничего: слишком не похожа была эта разодетая кукла с застывшим лицом на человека, который улыбался ему в овраге. Цзинь Гуанъяо сидел с идеально ровной спиной, сложив руки на коленях, исправно поднимал к губам пиалу каждый раз, когда вокруг принимались в очередной раз славить величие ордена Цзинь и щедрость его главы, но Лань Сичэнь ни разу не заметил, чтобы он подливал в неё вино. Остальные родичи не докучали ему вниманием — Лань Сичэнь смотрел внимательно, но за четверть стражи никто даже не обернулся в его сторону. Наконец Цзинь Гуаншань поднялся, взмахнул рукавом, не очень твердо держась на ногах, и, тяжело опираясь на предупредительно поданную руку старшего сына, спустился с помоста. Вокруг засуетились слуги. Цзинь Гуанъяо дождался, пока сопровождающая главу ордена процессия не скроется из виду, и тоже поднялся. Кто-то из оставшихся на помосте гостей попытался ухватить его за рукав, но он легко уклонился, одновременно ухитрившись отвесить почтительный поклон, и спрыгнул на землю. Небрежным движением отстранил шагнувших навстречу слуг и направился прочь. Лань Сичэнь тенью двинулся за ним, стараясь держаться слабо освещенных мест. Мешочек-цянькунь, казалось, жег ладонь даже сквозь ткань рукава. Лань Сичэнь упрямо закусил губу. Он просто вернет потерянное, еще раз поблагодарит своего спасителя и еще до рассвета вернется в Облачные Глубины. Шатер Цзинь Гуанъяо оказался стоящим чуть в стороне от остальных. Лань Сичэнь мысленно вознес хвалу небесам за то, что хотя бы в этом ему повезло. Бесшумно обошел его вокруг и прислушался. Сквозь плотную ткань сочился слабый свет, но в шатре было тихо. Лань Сичэнь выждал для верности еще несколько минут, потом глубоко вздохнул, откинул полог и вошел внутрь. Свет пробивался из-за ширмы, разгораживающей шатер на две неравные части. Лань Сичэнь шагнул вперед, огибая расписанную танцующими журавлями перегородку, и, наконец, увидел хозяина. Тот уже успел снять тяжелое парадное облачение, оставшись в простом желтом ханьфу, и вытащил добрую половину украшений из сложной прически — так, что освобожденные пряди укрыли спину тяжелой черной волной. — А-Ли, я же сказал, что ничего… — Цзинь Гуанъяо обернулся. Одним стремительным движением вскочил на ноги, ладонь сжала рукоять меча. Лань Сичэнь торопливо развел пустые руки, поднял голову, позволяя свету фонаря упасть на свое лицо. — Прошу прощения, второй молодой господин Цзинь. В мои намерения никоим образом не входило напугать вас, — он осторожно свел ладони и поклонился со всей возможной почтительностью. — Еще раз прошу простить мое бесцеремонное вторжение. Цзинь Гуанъяо, наконец, узнал его — напряженное тело расслабилось, пальцы отпустили меч, а лицо неожиданно осветила улыбка. — Что же привело ко мне молодого господина в столь поздний час? Лань Сичэнь моргнул от неожиданности — он был готов к подозрению или надменной холодности, к тому, что его вовсе откажутся слушать — в конце концов это был не безлюдный овраг на ночной охоте, где все заклинатели равны, невзирая на титулы — но точно не к теплому блеску глаз и улыбке, полной неподдельной радости от неожиданной встречи. Сердце тяжело стукнуло в ребра. Цзинь Гуанъяо… тоже думал о нем? От этой мысли перехватило дыхание и кровь прилила к щекам. — Молодой господин не назвал мне своего имени и не пришел на праздник. Я… — он запнулся и закончил чуть тише: — Я боялся, что небеса не подарят нам новой встречи. Лань Сичэнь снова склонился в поклоне, чувствуя, как горит лицо. — У меня… были причины поступить подобным образом. Прошу молодого господина Цзинь простить столь вопиющую бестактность. Он непослушными пальцами вытащил злосчастный мешочек-цянькунь и протянул его Цзинь Гуанъяо. — Помогая мне на ночной охоте, молодой господин, очевидно, обронил эту вещь. Губы у Цзинь Гуанъяо дрогнули. Он порывисто шагнул вперед, протягивая руку. Тонкие пальцы скользнули по раскрытой ладони, задержавшись всего на миг, но Лань Сичэня словно обдало кипятком. Он сам не понял, как сжал пальцы, удерживая чужую руку, как накрыл ладонью тонкое запястье, а когда осознал, что именно творит, — было поздно. Цзинь Гуанъяо вздрогнул всем телом. Не отшатнулся, не попытался выдернуть руку, только вскинул на мгновение взгляд — и тут же потупился. Лань Сичэнь видел, как часто вздымается грудь под тонким шелком, чувствовал, как бешено бьётся под пальцами пульс. Запретная, невозможная близость мутила разум, отдавалась волнами жара и холода во всем теле. Он много раз слышал о предназначении, о невидимой красной нити, соединяющей тех, кому суждено быть вместе, несмотря на любые капризы судьбы, но всегда считал эти истории вымыслом, красивой сказкой для юных дев. Он вдыхал исходящий от Цзинь Гуанъяо едва уловимый аромат лаванды, чувствовал, как все сильнее дрожат чужие пальцы, и глухая тянущая боль вновь сжала сердце, мешая дышать. Нельзя строить счастье на лжи — а ложь, стоящая между ними, была огромной, как гора Тайшань. — Прости, — голос не слушался. — Я должен был сказать тебе сразу. Цзинь Гуанъяо вскинул на него взгляд. Лань Сичэнь задохнулся, на миг зажмурился так, что перед глазами поплыли яркие пятна, — и медленно стянул с головы капюшон. Глаза Цзинь Гуанъяо, и без того огромные, расширились на пол-лица, яркие губы приоткрылись в беззвучном вздохе. Он зачарованно, как птица на змею, смотрел на клановую ленту. Мгновения текли в звенящей тишине, и Лань Сичэнь ждал — крика, удара, боевой печати — чего угодно. Но Цзинь Гуанъяо все так же молча стоял, не пытаясь ни отшагнуть, ни даже выдернуть руку. Потом словно стряхнул наваждение, прямо и требовательно посмотрел в глаза, спрашивая без слов. — Лань Сичэнь. Мое имя — Лань Сичэнь. Цзинь Гуанъяо медленно, неверяще покачал головой, не отводя взгляда. Тонкие пальцы сжались сильнее. Лань Сичэнь рвано вздохнул, чувствуя, как беззвучно сгорают, рассыпаясь горячим пеплом, тысячи правил и наставлений родного ордена, наклонился и коснулся его губ своими. Цзинь Гуанъяо коротко дернулся, едва слышно всхлипнул — и потянулся навстречу. Лань Сичэнь не знал, сколько они простояли так — время остановилось, потеряло смысл и значение. Окружающий мир померк, растворился в аромате лаванды, скользящих по рукам шелковых прядях и отчаянном стуке сердца. — А-Яо... Цзинь Гуанъяо моргнул, пытаясь сфокусировать плывущий взгляд. Лань Сичэнь медленно, как во сне, опустился на колени, по-прежнему сжимая его руки в своих. — Я понимаю, что этого не должно быть. Я знаю, что нарушаю все законы Неба и Земли, и что никто из живущих не поднимет голоса в мою защиту,— он судорожно вдохнул ставший вдруг горьким воздух. — Но я больше не смогу жить без тебя. Я прошу тебя стать моим спутником на стезе самосовершенствования. Цзинь Гуанъяо пошатнулся. Осторожно высвободил одну руку, дрожащими пальцами коснулся ленты. Лань Сичэнь смотрел на смертельно-бледное лицо, на закушенные губы и ждал. Он сам не понимал, чего ждет. Каким может быть ответ на подобное безумие? Этот союз сломает Цзинь Гуанъяо жизнь, станет гибелью для них обоих, и смертельная тоска, разливающаяся в светлых глазах, — самый честный и внятный ответ, какой он может получить. Лань Сичэнь медленно разжал руки и закрыл глаза, собираясь с силами. Голова кружилась, в ушах медленно нарастал звон. Больше всего на свете ему хотелось лечь на землю и просто перестать существовать. Навсегда. Он не услышал шороха — лишь почувствовал, как шелковые рукава невесомо скользнули по плечам. Аромат лаванды окутал его с ног до головы, гибкое тело прижалось к груди — и Лань Сичэнь забыл, как дышать. Он распахнул глаза, не веря, зарылся пальцами в густые волосы и едва разобрал прозвучавший над ухом тихий шепот: — Я согласен.