Zwisher immer und nie

В знакомом до тошноты зале было холодно — система отопления снова сломалась, а мастер приедет только через час. За годы преподавания я привык читать лекции в любых условиях, но не мог избавиться от легкого, мурашкам пробегающего по спине раздражения от осознания, что мне, профессору, приходится работать в холодном помещении. Я произносил текст, который из года в год повторял каждый сентябрь для постоянно сменяющихся студентов. Они жадно ловили новую информацию, старательно конспектировали её в тетрадях, прося друг у друга ручки и карандаши, а я монотонно повторял давно вызубренные слова, словно робот, которого запрограммировали на бесконечное произношение одних и тех же скучных слов и предложений. Запрограммировали между всегда и никогда. Мне для работы давно не требовались учебники и записи собственных лекций — я уже научился вставать перед аудиторией и полтора часа без остановки говорить по заданной теме. Говорить без всяких эмоций. Я ещё в прошлом году чувствовал, что перегорел — каждое утро просыпался, с обреченностью представляя будущий день. Четыре долгие нескончаемые лекции, унылые перерывы на обед, проходящие за одними и теми же нудными разговорами с коллегами, а вечером — возвращение домой и нестерпимое желание лежать на диване, ничего не делая, и спать, черт, эта вечная, не покидающая ни на секунду мечта о сне, до которого ранним утром ещё так далеко, кажется, миллионы световых лет. Но в прошлые года все это переносилось легче — скучно, да, не приносит удовольствия, пускай, но не было боли, не было постоянных мыслей поверх слов, автоматически вылетающих изо рта на протяжении всего дня. В этом сентябре мной владели воспоминания, от которых я не мог ни на минуту найти спасения. Пока я рассказывал о трудах Платона, перед глазами мерцал бассейн на зелёной лужайке, в аудитории появлялся едва уловимый, но бесконечно родной аромат солнца и абрикосов, и сердце, помнящее все не хуже головы, радостно трепетало в предвкушении очередного дня в месте, не отличимом от рая. В месте, замершем между всегда и никогда. Но вспышка восторга угасала сразу, как зажигалась, — стоило мне взглянуть на длинные ряды старых парт, выкрашенных в безвкусный ярко-зелёный цвет, испачканных чернилами парт, за которыми виднелись лица, сменяющиеся каждый год, лица, ничего для меня не значащие. В такие моменты я удивлялся наступившей в аудитории тишине и лишь потом замечал обращенные на меня пары глаз. Одни смотрели выжидающе, другие с недоумением, третьи с лёгким беспокойством, и я понимал, что тишина наступила по моей вине, что все сейчас смотрят на профессора, неожиданно замолчавшего во время лекции. Я откашливался и невозмутимо продолжал, а память услужливо подкидывала картины прошлого, которые я мечтал навеки выбросить из головы. Откос Моне, лазурные волны, плещущие под ногами, лучи летнего солнца и губы, твои губы на моих плечах. С этими воспоминаниями бороться труднее всего. — Оливер. Хуже всего приходилось, когда это имя слетало с губ в столовой или библиотеке или любом другом людном месте. Бывало, я глубоко задумывался, погружаясь в походящее на транс состояние, и произносил запретное Оливер неосознанно, забыв обо всем. Это могло случиться когда и где угодно, кроме лектория — там я худо-бедно себя контролировал перед молчаливой публикой. — Оливер. Твои нежные стоны в сладкой ночи, предназначенные лишь мне одному, твои руки, такие осторожные и в то же время полные мужской настойчивости. Я помню каждое наше движение, каждое слово, сказанное друг другу благословенными послеобеденным часами, когда все обитатели дома спали или валялись у бассейна, не подозревая, что на втором этаже двое парней предаются запретной любви, стараясь не считать оставшиеся до разлуки секунды. — Оливер. Прошло уже полтора месяца, а я все думаю о тебе. Неужели так будет всю жизнь? Неужели до конца дней я обречен скучать по твоим объятьям, запертый в холодной аудитории, потерянный между всегда и никогда? Я ведь спал, спал с девушкой две недели назад, да, прошло так мало времени, а я уже успел тебе изменить, и я просил её довести меня, стоя на коленях, глядя в глаза, как ты делал, и это не помогло ни черта. Я не в силах тебя забыть. Хочу чувствовать твои руки на своём члене, твои, а не чужие, которые я лишь воображением заставляю превращаться в твои. — Оливер. Это ужасно — писать хрустящим мелом на зелёной доске под взглядами стольких студентов и вспоминать, как жарко становилось от твоего рта, как узко было в тебе, как я хотел остаться там навечно, слушая твои вздохи, смотря на игру наших теней на потолке. Сердце словно сдавливалось раскаленным обручем от осознания, что я больше не вернусь в мой потерянный рай, я больше тебя не увижу, а если и увижу, то мы поздороваемся как чужие друг другу и сдержанно пожмем руки, словно старые приятели, и никто даже не заподозрит в нас бывших любовников, вместе постигнувших звёзды. А может, вернуться — думаю я, отмечая присутствующих. А может, позвонить? Бросить осточертевшую работу и осенние дожди, перелететь океан, кинуться тебе в объятья и больше никому не позволить нас разлучить? Выбрать всегда, которое нам с тобой нужнее воздуха? Но тогда наши жизни будут подвергнуты риску. Я лишусь работы, а ты и вовсе не сможешь её найти. Да, сейчас времена стали свободнее, но я слишком хорошо помню, как избил меня отец, когда узнал, что я засматриваюсь на одноклассника, и не хочу, чтобы подобное произошло с тобой. — Оливер. Хруст мела, отвратительный зелёный цвет, монотонная речь и уже давно потерявшие для меня всякий смысл слова — вот портрет моей жизни без тебя. Я выхожу из аудитории и как в тумане иду в свой кабинет. Я не могу разрушить твоё едва начавшееся будущее. И я не могу без тебя существовать. Запираюсь в кабинете и дрожащими пальцами провожу по корешку книги, подаренной тобой в тот день, день не из этого мира. В книге спрятана надпись, которую я помню наизусть, при взгляде на которую душа болит так, словно ее режут на миллионы кусочков. Я храню книгу в кабинете, а не дома. В университете порой становится так невыносимо, что хоть на стенку лезь, и тогда я начинаю перелистывать заветные страницы, но не смотрю на надпись — слишком… Слишком. Взглянуть на неё позволяю себе лишь когда и без того готов упасть на пол и разрыдаться. Zwisher immer und nie для тебя без слов, где-то в Италии, в середине восьмидесятых Я не могу этого сделать, прости меня, не могу, мы вынуждены, нам придётся жить врозь и до конца наших дней терпеть горечь утраты, мне придётся каждый день вести лекции, думая только о тебе, слышать проклятый скрип мела и вспоминать то проклятое лето… Снимаю трубку и набираю номер твоего телефона, который знаю наизусть. К телефону подойдёт кто угодно, и я нервно кручу ручку в ожидании ответа. Я не понимаю, что делаю, не догадываюсь, к чему приведет наш разговор, лишь осознаю — необходимо сейчас же повесить трубку и позволить нам и дальше существовать так, как мы существовали до откоса Моне. Но я не вешаю, хотя мои руки дрожат. А потом слышу в трубке голос, самый родной на свете, приносящий с собой ароматы Италии, августа, юности и любви. А я выдыхаю, и в этот раз совершенно осознанно, выдыхаю собственное имя, которым зову только тебя: — Оливер.