Through the fields that I knew

Паша улыбается. МакКой хмурится. - Ты смеешься?! Паша пожимает плечами, мол, ты сам не хотел пользоваться транспортатором. МакКою ничего не остается, как забраться в малюсенький автобус. Он не уверен, что это радостно-желтое, но по виду крайне не новое, транспортное средство безопасно, да и в принципе хоть как-то способно передвигаться. Откуда вообще здесь взялся автобус?! Паша, подпрыгивая на ухабах, отвечает на его немой вопрос. - Здесь ничего не меняется. И никогда не менялось. Когда-то деньги не доходили, а потом люди перестали стремиться что-то изменить. Впоследствии какие-то участки и деревеньки решили оставить такими островками прошлого. Знаешь, для туристов. - Что-то я не уверен, что они сюда заезжают, - МакКой скептически поглядывает за окно – там бурьян. - Иногда бывает, - пожимает плечами Паша. – Обычно, правда, все-таки транспортируются до места. Взгляд доктора не выражает ничего хорошего. Это настолько нелепо, что Леонард не устает щипать себя за руку в надежде проснуться. Двадцать третий век на дворе, а здесь… Абсолютная тишина, нарушаемая лишь ветром, птицами и насекомыми. Бетонные плиты с пробоинами и трещинами вместо хотя бы асфальтированной дороги, не говоря уж о более цивилизованных способах передвижения. Тут отсутствует транспорт. Коммуникации, видимо, если и присутствуют, то исключительно в виде голубиной почты. Транспортатор, тот, что для туристов, в которых МакКой не верит, спрятался где-то глубоко за деревьями. Будь здесь хотя бы горячая вода или вакуумный душ, доктор, может быть, и порадовался нетронутому уголку природы, но сейчас все это выглядит варварством. - Как тут люди живут? – шипит он. Паша снова улыбается. Его не узнать с тех пор, как они вступили на эту землю. Он сияет, не замечая отсутствия привычных благ цивилизации. Ему нравятся кошки, снующие повсюду, кролики, бесконечно жующие траву в клетке, и гуси, которые, кстати, так и норовят цапнуть. Юноша щурится от солнца и улыбается так, как Леонард еще никогда не видел. Загадка. Но чтобы сделать Чехова таким по-настоящему счастливым, достаточно было поехать с ним к прабабушке. Александра Петровна, которая настойчиво просит звать ее «бабой Шурой», что для МакКоя почти невыговариваемо, носится по бревенчатому дому, словно ей нет еще и пятидесяти. Что-то рассказывает и задает вопросы. Леонард радуется, что взял универсальный переводчик, - русский ему пока не подвластен. Праздничный стол в честь приезда правнука ломится под грузом еды всех мастей и видов. Сам Паша наслаждается любимыми блюдами и отмахивается от каких-то детских историй, которые прабабушка все стремится рассказать – как поджигали сено или строили плот, например. И то, и то, как понимает МакКой, кончилось достаточно плачевно. Паша краснеет, смеется и тянется за сметаной, будто кот. Смотреть на него - невообразимое удовольствие. - Вы совсем не едите! – сетует Александра Петровна, когда Леонард в очередной раз задумчиво замирает с вилкой у рта. Доктор поспешно хвалит – абсолютно искренне – еду, которая сама по себе невероятно вкусна, а после репликаторов тем более кажется изысканным деликатесом, и извиняется – больше не осилить. Паша ловит его взгляд, хмыкает и берет очередной блин с тарелки. В отличие от МакКоя, он знает, что к вечеру придут соседи - угоститься, да на гениального правнука посмотреть, бабка уж разрекламировала. Так что из-за стола им еще долго не выйти. - Надо же! Я нашел среди неудобств один плюс, - усмехается МакКой. В маленьком домике только бабушкина кровать с мягкой периной и один диван, который давно не раскладывается. Поэтому им торжественно выдают матрас – спать на полу. Паше неловко. Сердобольная прабабушка спит слишком чутко, и потому лучше не рисковать. Но МакКоя ведет, словно подростка. Паша смотрит на него испуганно и умоляюще. Но Леонард давно не играл в подобные игры и сейчас не может отказать себе в удовольствии. - Мы не будем громко,- обещает он, вжимая юношу в матрас. И Паша прикусывает запястье: негромко у него обычно не получается. Первое утро напоминает какой-то старый фильм. Оказывается, петухи и в самом деле будят. Один, очевидно, самый бодрый, явно ходит прямо под окнами. - Который час? – спрашивает МакКой. - Думаю, в районе пяти, - Паша целует его плечо и отодвигается, закутываясь в свое собственное одеяло. Доктору становится неуютно. Он поспешно закрывает глаза, когда за тонкой стеной скрипит кровать – баба Шура проснулась. - Это извращение! – говорит МакКой. Вода колодезная, ледяная. Они сами только что ее принесли… Нет, как врач, он, безусловно, видит пользу в закаливании организма, но считает, что это надо делать с младенчества. А не так. Он сидит на деревянных, скрипящих на разный лад порожках и ждет, пока вскипит чайник. А Паша холодной воды не боится. Солнце, отражаясь от водной поверхности в ведре, играет бликами на светлой коже юноши. Чехов подставляет лицо солнечным лучам, не собираясь вытираться. Обгоревший нос ему обеспечен. Но это все его личное дело. МакКой не выдерживает лишь, когда Паша решается и зубы чистить родниковой водой. - Зубы этого не выдержат. - Брось, я здесь не каждый день. Это, наверное, показалось бы Леонарду глупым со стороны, но сейчас он не думает об этом. Они бьются за щетку. Паша плескается водой. И МакКой внезапно ощущает самого себя мальчишкой. Этот мир слишком невероятный, чтобы быть правдой. Солнце ярче пронзительно голубого неба, нарциссы пахнут так, что кружится голова, и рядом самый важный человек. В итоге они мокрые и перемазанные зубной пастой. Доктору, в конце концов, удается перехватить ладони юноши – ледяные. Он накрывает их своими, легко, но настойчиво, чтобы согреть. - Вода вскипела, доктор! – кричит Александра Петровна откуда-то с кухни, и Паша поспешно вытаскивает свои пальцы из ладоней Леонарда. Но ежедневные утренние процедуры это еще не верх испытаний. Мытье головы в тазу представляется абсолютным бредом. МакКоя не оставляет мысль, что это все галлюцинация. На улице жарко. Но ледяная вода все еще пугает доктора. Поэтому Паша поливает его из ковшика теплой. Доктор смешно фыркает, когда вода попадает в нос. - Вот здесь еще, - Паша легко касается загривка Леонарда, снимая последние остатки пены и задерживая кончик пальца на шее, чуть дольше, чем следует. Доктор поднимает голову, рывком притягивает юношу за шиворот, отнимает ковш, поливая Пашу самого. Влажные губы соприкасаются чересчур жадно, и Паша охает. МакКой сам почти стонет. Завалить его здесь и сейчас, не обращая внимания на народный хор, распевающий в противоположном конце сада нечто странное с текстом «поспели вишни в саду у дяди Вани». Но здесь нельзя. Да и сам Паша нехотя, но все же отстраняется от него. Чехов выжимает край футболки, оголяя живот. Сейчас это неосознанно, но МакКой почти рычит. - Идем отсюда. Дорогу Паша помнит смутно - детские воспоминания так непрочны - идет почти на ощупь. Леонард не сопротивляется тому, что схвачен за руку. Хотя ощущение, что вот-вот набегут мужики с вилами и заколют его на месте, почему-то не отпускает. Этот пролесок светлый и со всех сторон будто прозрачный. С одной стороны поле, с другой - дома. - Не лучшее место, - возмущается МакКой. - Еще не пришли, - отрезает Павел. Леонард глазам не верит, когда они добираются. Среди этого странного светлого леса - ива. Такая же необычная и совершенно не к месту. Небольшая, куполом стелющаяся до земли. Настоящий живой дом. - Ее ребята когда-то привязывали, пускали расти по наклонной, чтобы купол образовался. Он и от дождя прятал, да и от всего остального. Паша мнется, теребя в руках серое выцветшее покрывало. Схватил на терраске первое, что попалось под руку. - Расскажи еще что-нибудь, - МакКой перехватывает у него покрывало, расстилая его в природном шалаше, приминая траву и спугивая насекомых. Он тянет мальчика за руку, и тот плюхается рядом с тихим охом, настил оказывается мягче, чем он ожидал. - Я мало, что помню, - говорит Паша, - меня привозили сюда летом лет до шести только. Поэтому все это лишь детские ощущения, скорее обрывки. - Расскажи, - повторяет МакКой и целует его шею, почти невинно; Паша не реагирует - это игра. - У нас была общая компания детишек. Кто-то здешний, кто-то привозной на лето. И у всех консервативные бабушки и дедушки, никакой цивилизации. Вот нам и приходилось вспоминать доисторические игры и искать приключения… Удивительно, что старшие спокойно таскали нас мелких с собою, не было возрастной разницы… Паша рассказывает, погружаясь в воспоминания о маленьких людях, которые тогда казались самыми важными. С которыми ссорились и мирились. И единственной проблемой было то, что домой загоняли слишком рано. А теперь… Он чувствует руки и губы МакКоя. Доктор редко бывает столь нежен, видимо, эти рассказы он не хочет перебивать, пока Паша сам не остановится. - …и клей… - Вы нюхали клей? – МакКой отрывается от своего занятия. - Нет, - Паша заливисто смеется и целует своего доктора в нос. – Мы его жгли. Знаешь, здесь дорога бетонная, плиты, не опасно. Разливаешь клей дорожкой и поджигаешь. Красиво в темноте. Здесь же света ночью нет почти. Поэтому небо полное звезд и эта горящая дорожка… Паша на мгновенье задерживает дыхание. - Эй… - МакКой теребит его по волосам. - Тогда все казалось таким простым… И даже мечты будто висели в воздухе, подпрыгни, сорви, исполни… - А сейчас? - А сейчас не мечты. Сейчас барьеры. - Дело за немногим – подпрыгнуть и преодолеть. Этот разговор абстрактный, но оба они понимают, о чем речь. Паша не рискнул рассказать прабабушке. И все эти дни она беспрестанно говорит о том, что мальчик найдет себе хорошую невесту… МакКой подыгрывает, согласно кивая, а Паша старается поскорее сменить тему. - Твои родители в курсе, и рано или поздно… - Я просил их не говорить. Это другое, - он замолкает, но в этом молчании Леонард слышит непроизнесенное «ты не понимаешь». - Двадцать третий век, Паш… - ему и правда не понять, но он уважает решение юноши. - Двадцать третий, - усмехается Чехов. - Чтобы тут наступил хотя бы двадцатый, надо фонари поставить и водопровод провести. МакКой сщелкивает с коленки рыжего муравья. – Сомневаюсь, что отношение к тебе прабабушки связано с проводниками электричества. - Мы… я… расскажу, - неуверенно полувопросительно говорит Паша, - когда вернемся… - Это утверждение или вопрос? Паша пожимает плечами. Летний ливень не внезапен. Но они были слишком заняты друг другом, чтобы заметить приближение грозы. Паша задорно шлепает по лужам и ловит губами капли. - Это ни черта не романтично! – говорит МакКой, закутанный в покрывало. Дороги мгновенно развезло, обнажив глину. Ноги грязные до колена, а дождь жесткий и холодный. - Брось ты! На самом деле доктор даже сейчас чувствует напряжение в голосе юноши. Паша решился, и сейчас каждая минута промедления для него боль и спасение одновременно. Эти ритуальные танцы под дождем - попытка разрядиться, оттянуть неизбежное. МакКой молча притягивает Чехова за руку, целует в висок, шепчет почти неслышное «все будет хорошо», и чувствует, как крепко смыкаются руки юноши на его спине. МакКой нервничает. Такого не было, даже когда они впервые приезжали к Пашиным родителям рука об руку. Но тогда они были вместе. Теперь же Паша отказался от моральной поддержки и закрылся с прабабушкой на кухне. От нечего делать доктор раскатывает туб матраса, раскладывает подушки и одеяла. Есть вероятность, что ночевать им здесь уже не придется, но он надеется на лучшее. Да и просто пытается занять руки. Несмотря на некоторую присущую бабушкам неуклюжесть, баба Шура ступает почти бесшумно, и Леонард вздрагивает, когда она становится перед ним. Она внимательно разглядывает его, словно не видела до этого, и забирает из его рук одеяло. - Я подумала, вам хватит одного, - говорит она. Она еще раз оценивающе смотрит на доктора и уходит с одеялом в свою комнату. Паша обнимает его сзади, кладет голову ему на плечо. - Ей немного странно, но все будет хорошо, - озвучивает юноша. - Я рад, - искренне отвечает доктор, поворачивая голову и глядя на Павла. – Теперь мы можем лечь спать? - Нет! – Паша внезапно становится совсем ребенком. Теперь ни страхов, ни запретов. Какой тут спать. Все это МакКой читает во взгляде и со вздохом принимает в ладонь теплую руку. В какие свои воспоминания заведет его Чехов, он не знает. Но готов разделить с ним даже совсем невероятные. - Мы же не будем строить плот? – с надеждой спрашивает он. Паша улыбается. МакКой хмурится.