Последний закат.

Капрал, сидя на деревянном полу и облокотившись на край кровати, смотрел куда-то вдаль, куда-то дальше дубовых стен, которые с четырёх сторон давили на него мертвой тишиной, которую лишь изредка нарушал бьющийся в стёкла ветер. Его взгляд был абсолютно пустым и безразличным, но в то же время настолько мучительным и агрессивным. Он смотрел прямо, выжигая лазером своих глаз одну точку, как будто бы ожидая чего-то. Чего-то радостного, чего-то хорошего. Чего-то, что даст ему сил идти дальше. Он ждал, а ветер всё бился о деревянные стены, ещё больше давя на мозг, как бы говоря: «Ты здесь остался совсем один. Слышишь? Никого больше нет помимо тебя…» Помимо него действительно никого не было. Только кровать, шкаф, окно, тумбочка… и стоявшие на ней цветы в бутылке. Они будто бы стеснялись того, что всё внимание может быть приковано только к ним, к единственным пока жизнерадостным в этом доме. Леви же всё смотрел куда-то бесцельно, нехотя глубоко дыша, не позволяя себе нарушить покой. А в голове у него были то взрывы салютов, то могильное безмолвие, то гром с грозой, громкость звуков которых давила на мозг, то позабытое пение птиц, то разрывающие сердце крики товарищей, то еле слышимый шёпот. Такой нежный, нежный, вспоминая который, можно обмякнуть и предаться спокойствию. Когда нервы оголены и натянуты до предела, только этот шёпот мог заставить остыть. Леви тревожили воспоминания о прошлом и настоящем, которое безжалостно отпускает руку Аккермана и просит отпустить. Капрала тревожили воспоминания о Его ровных волосах, которые как будто по задумке самой природы так и должны тесно облегать виски, а светлые волосы будто бы рисованы широкой кистью, одним ровным движением. Леви тревожили мысли о Его бездонных голубых глазах, смотря в которые во время ожидания приказа, он чувствовал заботу. Всего две мысли, и так, потихоньку, Леви впадал в эту приятную ностальгию, словно дерево обрастал ветвями и листвой, как бывает у них от хорошего солнца и дождя весной. Он чувствовал лишь тепло, которое разлилось из луж и рек в моря, а позже его окутывало холодное покрывало настоящего, приземляя Леви на землю, отламывая его ветви с ярко-зелёными молодыми листьями. Настоящее разрешало только недолго задерживаться в чём-то хорошем, где он мог быть честным перед самим собой. Придя в себя от мыслей, зрачки Леви сузились и сфокусировались на стене. Сколько он здесь уже так сидит? Час? Два? Медленно переведя взгляд на тумбочку, Аккерман увидел закатные лучи, просвечивающиеся сквозь тонкие лепестки белых цветов. Они стоят так же, как он их поставил. И они выглядят ничуть не хуже после того, как их сорвали. Капрал, положив руку на колено, встал, нарушив гробовое молчание впервые за несколько часов. Он снова смотрел прямо, но зрачки его бегали, словно готовясь к чему-то. Леви повернулся. Резко, не думая ни секунды. «Всё таки это действительно произошло.» Он не был удивлён, ведь все, кто находится рядом с ним, обречены на погибель. Некоторые — на гибель физическую, другие же — на психическую. А Леви уже пал от дьявола под именем «Любовь». Он никогда не верил этому слову, хоть и сожалел иногда, что ему не суждено испытать эти настоящие, самые лучшие, как говорят люди, чувства, подаренные человеку мирозданием. Но действительно ли он их не испытывал? Даже тогда, когда снова и снова убирал комнату Эрвина, когда у того не было на уборку сил? Даже тогда, когда Он, потеряв руку, пытался надеть рубашку, Леви как бы нехотя подскочил и за секунду застегнул все пуговицы? Даже тогда, когда не пустил командора в экспедицию? Даже тогда, когда он аккуратно носил на себе пиджак Смита, не позволяя другим, не дай бог, замарать его? Даже тогда, когда Леви сорвал цветы и поставил их на тумбочку. Оберегая свой главный роман, Аккерман сжёг его. А себя сжёг в огне своего отрицания. Леви позволил сделать себе шаг вперёд и присесть на мягкую кровать. Лицо Эрвина было безмятежным: глаза его были спокойно закрыты, а губы и брови были расслабленны. Леви всё смотрел и смотрел на черты и линии лица, вырисовывая его контур. А потом, остановив свой взгляд уже на шее, внимание капрала приковал к себе зелёный кулон. Он врал, что этот зелёный камень ему не нравился. Посидев так ещё с полчаса, Леви потянулся к уже холодной и твердоватой руке. Обхватив её левой ладонью и накрыв правой, он переместил ее на живот Эрвина. Нахмурив брови и сузив глаза, Аккерман снова не решался нарушить тишину, будто бы ожидая, что кто-то сделает это за него. Он молился об этом, но его желание никто не осуществит. Леви встанет с кровати, поправит за собой покрывало, возьмёт краешек зеленого плаща и, в последний раз посмотрев на лицо Эрвина, накроет его. Капрал хотел бы забыть полностью чужой, но такой родной облик, но в то же время Леви хотел как можно на дольше запомнить всё, что связано с Эрвином Смитом. С Эрвином Смитом, которому он подарил заслуженный отдых. Тело Смита так и останется лежать на кровати, освещённой золотыми лучами. Его оставшаяся рука всё так же будет лежать на животе, а на зеленом плаще останется впадина, в которой лежала ладонь Леви. А цветы, оставленные им на тумбочке, каждый вечер будут тянуться вверх, к лучам закатного солнца. Завянут они только через неделю, уронив все свои белые лепестки. Дубовые стены все так же сохраняют в комнате тишину, которую иногда будут нарушать ветер и птицы. А дверь, оставленная капралом приоткрытой, так и останется приоткрытой. В тот вечер Леви Аккерман, уходя, немного задержится в дверях и скажет только сухое:  — До встречи. В тот вечер он попытается уснуть, не противясь накатывающим волнами эмоциям, держа в руках кулон с зелёным камнем. Возможно, тогда его сердце плакало кровавыми слезами. Конец.