stu(dying) > stu(died)

у тсунаёши сухие глаза с сеткой лопнувших капилляров. он смачивает их жёсткой сточной водой, но никак не может вымыть вялость. вместо протяжных зевков — короткие вдохи-выдохи. потому что дышать с каждым днём тяжелее. — я устал, реборн. это уже давно не нытьё. тсуна забыл, когда это было оправданием. сейчас это его состояние по дефолту. — в гробу отдохнёшь, никчёмный тсуна. у него больше нет сил на вымученные слёзы от осознания, в какой же он заднице. тсуна больше не говорит: «реборн, это не смешно». ведь реборн не шутит. тсунаёши учится, зарабатывает нервные срывы, глотает сначала пули, потом — таблетки. чередует пилюли от базиля с валерьянкой. жжёт себя изнутри, где-то там же гниёт, разлагаясь. мама рада подскочившей успеваемости. отец пишет письмо — не жене и не сыну, а реборну — о том, как он горд успехами наследника. хотя, тсуна мог куда лучше. он же его кровь от крови. он же потомок примо. будь он с самого начала меньшим разочарованием, стал бы великим боссом уже в пятнадцать. в свои пятнадцать тсунаёши хочет только полноценные восемь часов сна, перестать натыкаться на ловушки в собственном доме и тупо зубрить математические формулы в ночь перед опросом. его не оставляет чувство, что не отдохнёт он никогда. даже когда сдохнет. от осознания хочется реветь навзрыд, но тсуна только дёргает плечами и истерично повторяет сухим голосом: — я устал. горький кофе не бодрит, только жжёт язык кипятком. тсуна соскребает на энергетик и кое-как продолжает существовать. потому что так, как он, не живут. тсуна хочет вернуться в свои двенадцать лет: быть неудачником без друзей, перед которыми теперь стыдно за неудачи, и разочарованием без наследства в размере целой (ему нахер не сдавшейся) мафиозной семьи.