Верный выбор

      Заходя в обветшалый дом, он больше из привычки сообщал, что пришёл. Громкое заявления, отражающееся о светлые стены замолкшего жилища, а после - звенящая тишина, сквозь которую едва пробивался белый шум. Но разум пока что не обратил на это внимание, отдавая штурвал привычкам и заученным до автоматизма последовательным действиям.       Порог встретил привычным обилием обуви, разбросанной то тут, то там по паркету из темного дерева. На вешалке снова не находилось и маленькой бреши в барикадах из одежды, накинутой случайно, местами даже помятой. Приходилось тянуться, чтобы закинуть промокшую черную шляпу наверх. Тёмно-серый пиджак, похожий сейчас больше на половую тряпку, был перекинут через спинку стула за неимением другого места.       Начищенные до блеска чёрные туфли сейчас были покрыты приличным слоем грязи и, чтобы не заносить её глубже в дом, стоит снять у самого входа - хотя это и было обыденным делом для Фила.       Спокойно наклонившись и подправив раскиданные кроссовки, у которых шнурки от беспечности хозяина были уже не белыми, а какими-то грязно-серыми, всё убрал в специальный для этого шкаф.       Сколько раз он уже об этом говорил Томасу и Уилбуру...       Печальная улыбка дрогнула от неосторожной мысли, допущенной разумом, допущенной слетевшим с губ набором слов.        Поначалу пустой взгляд, смотрящий сквозь вещи куда-то далеко вглубь земли, стал меняться, приобретая блеск и влагу на нижних веках и ресницах. Те чуть подрагивали, пока по венам неслась неугомонная усталость, распаляющая ненасытного монстра глубоко в груди, засеивающая в голове лёгкую пульсацию, зараждающая где-то в районе горла ком, обращающийся в жуткую тошноту.       На щеках ощущалась предательская влага, текущая по коже тонкими нитями, что в последствии перерастали в настоящие ручейки. Полумрак должен был успокаивать, но почему-то его не хватало.       Пальцы мелко подрагивали и Фил, не выдержав, прислонился лбом к прохладному стеклу, за которым шёл проливной дождь. Барабанная дробь, звучавшая откуда-то сверху, где был металлический навес, должен успокаивать, но он лишь будоражил воспоминания. Особенно те, что показывали, как этот самый навес устанавливали они втроём.       Сколько лет минуло? Наверное, около пяти. Трудно было точно сказать, но можно было предположить по тем всё ещё ярким и невинным взглядам из собственных воспоминаний, что и правда, где-то пять лет назад.       Сердце жалостливо сжалось, прося помиловать и не рубить его так изощрённо. Но разум не всегда может быть покорным.       Дыхание было сбивчивым, а влага из глаз не хотела уходить от слова совсем, заставляя всё сильнее давить на закрытые веки. Струйки становились больше, а перед взором возникали чёрные пятна. Столь же тёмные, как грозовые тучи на улице.       Ком, подобравшийся слишком высоко, вызвал ещё большую тошноту, от которой хотелось всеми силами избавиться. Но Фила хватало лишь на то, чтобы, оттолкнувшись, поплестись в ванную.       Взгляд постепенно стал гулять по фотографиям, висевшим в коридоре, причиняя разуму ещё большую боль и путая его всё сильнее.       Старые, пожелтевшие от времени, пожухлые, хрупкие - фотографии от этого они не утрачивали своей ценности. И даже запыленность воспоминаний на бумаге не отталкивала, ведь эти самые моменты прошлого источали то самое тепло, в котором так нуждался Фил.       Пальцы неосознанно коснулись одной из рамок, криво повисшей из-за вечных гонок по их дому. То Томми от Уилбура, то всё в точности, да наоборот.       Аккуратно ухватившись за края деревянной рамы, Фил попытался подправить ее, но глаза то и дело соскальзывали на саму фотографию. Всё ещё малыши, которым всего навсего шесть и девять лет. Большие карие глазки уже тогда выражали стойкость и упрямство, в то время как небесно голубые детскую наивность и всё тоже упрямство, которое в их семье, кажется, являлось наследственным.       Две пары детских глаз из прошлого и одна пара голубых в настоящем. Только вот те не были столь же мокрыми, как в настоящем времени.       Обладатели столь больший глаз были всегда, как два фонарика, как два маяка, как две путеводные звезды, за которыми Фил следовал, которым он помогал, которых он подстраховывал, которые он любил всем сердцем. Они не давали ему заплутать во тьме, в бездне из болезненных воспоминаний собственного ужасного прошлого.       Эти звёздочки были неразлучны, они всегда были рядом. Но ключевое слово - были. Настал момент, когда потухла первая. Потухла навсегда, оставляя боль и шрам на сердцах своих брата и отца.       Взгляд невольно соскочил на очки, лежавшие на соседней тумбочке из серой древесины.       Круглые, в черной оправе, они ещё источали отвратный запах пороха и металла, но также они сочетали в себе и запах свежего кофе с овсяным печеньем. Любимое сочетание Уилбура, которое в детстве было немного иным - вместо кофейных напитков было свежее, теплое молоко.       Но даже так, старший из сыновей всегда просил приготовить на десерт такую выпечку. И каждый раз, видя, что его просьбу исполнили, он начинал словно светиться изнутри.       Но теперь... теперь это всё позади, и, оглядываясь назад, Фил не мог сдержать скрежета собственных зубов, не мог сдержать слёз, что ни в какую не хотели останавливаться.       Рассеянный взор постепенно собирался на одном конкретном предмете. Фил не подчинялся голосу разума, вяло отпихиваясь и продолжая глядеть на красно-белую кепку, что свисала с той же тумбы позади очков, словно стараясь скрыться от лишнего внимания, словно желая запрятаться в пыли и паутине, не желая причинить боль.       Но она всё ещё была перед глазами, всё ещё будоражила яркие воспоминания столь счастливые, столь беспечные, ненужные именно сегодня и сейчас.       Пальцы, поддрагивая, взяли в руки головной убор, который Фил уже и не помнил сколько лет назад сюда закинули. Может по чистой случайности, может просто убрали и забыли, может всякое быть, но один факт был неизменным - об этом подарке все позабыли. Он скрылся с глаз, представая перед ними только сейчас. Когда уже не было того шибушного юнца.       Блондинистые волосинки, застрявшие на липучке, сейчас бережно были вытащены. Частичка Томми, как бы это глупо и жутко не звучало, но даже столь маленький кусочек, столь маленькая кроха - это продолжение Фила.       Он помнил, как привёз этот подарок из далёкого города, куда ездил по делам и, где налаживал поставки определенной продукции и совершенно случайно тогда увидел этот необычный головной убор. Такие носили многие дети и, логически порассуждая, прислонившись к деревянной стене, он всё же решил купить красно-белую кепку. И не прогадал. Ещё будучи маленьким воробушком, Томми носил подарок круглые сутки, словно его к нему приклеили.       Сейчас же...       Неосторожное движение заставило выпустить короткие пряди волос, и они тут же ринулись вниз, плавно теряясь на полу в полумраке коридора.       Только один остался в ладони, источая какое-то еле уловимое тепло, отливая золотом, и, как только Фил разжал руку, то тот плавно спикировал куда-то на паркет, теряясь за пеленой перед глазами, размывающей предметы и мир вокруг, превращая всё в одно сплошное месиво.       Его две звёздочки, два воробушка, два маяка.       Поджав потрескавшиеся губы и прикусив нижнюю до крови, он, прикладывая титанические силы, опустил кепку обратно на покрытый сантиметровой пылью угол тумбочки, туда, где её забыли в прошлый раз, туда, где она и останется, чтобы не тревожить хозяина опустевшего и потухшего дома. Чтобы беречь и охранять память о маленьком мальчике с небесными глазами и золотыми бликами в волосах.       Рука опустилась на мебель, которую они обновляли где-то четыре года назад. Тогда все ещё были живы, все были рядом, готовые в случае чего поддержать друг друга, помочь в трудную минуту и спасти от чего угодно, будь то монстры прошлого или же настоящего - они не боялись ведь были рядом. А большего и не нужно было. Ведь тогда ещё была вера в завтрашний день, была вера в спокойствие, в их безопасность, в их свободу, в то, что они проживут долгую и счастливую жизнь. Но что-то пошло не по плану. Что-то определенно пошло не так.       Медленно двигая руку в сторону, Фил коснулся мизинцем левой руки чего-то холодного и твердого, роняя предмет на ровную поверхность низкой тумбочки. Но даже так, по блеклому стеклу тёмно-коричневой рамки прошлась паутинка из мелких трещинок.       Фотография... Очередная совместная фотография, но сделанная значительно позже, можно даже сказать, что относительно недавно. Где-то два года назад, тогда до начала страшного безумия оставалось где-то около полугода.       Пара шоколадных глаз, немного щурясь от солнца, глядели чуть в бок, чтобы хоть как-то спастись от заносчивых солнечных лучей. Тем временем сапфировые глядели с азартом на бордовую вязанную шапку, в очередной раз замышляя, скорее всего, что-то травмоопасное и безбашенное. И между двух фихрей был счастливый отец, который прижимал к себе крыльями двух сыновей. И они все были такими счастливыми...       На сердце беспощадно давили мысли, сжимая его в тисках и проталкивая очередной ком в горле, и Фил в попыхах опустил, устраивая поломанную рамку на деревянную поверхность. С глухой печалью отмечал то, что теперь она больше не будет прежней, что ещё одна частичка воспоминаний треснула буквально на глазах.       Маленькая капля крови скатилась по пальцу, срываясь с самого кончика и окрашивая небольшой клочок дерева в красный. С искренним удивлением Фил заметил, что немного осколоков впилось в руку из-за чего два красных ручейка устремились на самый край ладони.       Не отрывая размытого взгляда от руки, он поплелся в ванную. Конечно стоит вытащить все стекло и обработать раны, но на несколько мгновений глупых до абсурдности он хотел совершенно иного, взять и лишь сильнее сжать кулак, чтобы боль пятнами растеклась по руке, чтобы часть душевной схлынуло, чтобы снять часть обжигающей печали.       Но он хорошо помнил, что такое помогает недолго, а после хочется большего. Забыться окончательно в чувствах, забыть, как это делает Ранбу. Просто стереть тяжесть горя и ношу родных воспоминаний.       Ноги держали лишь на одном честном слове, казалось, что всё свалилось именно на него. Внутри чувства, разжигая пожар, поражали всё больше кусочков расколотой и вымученной души. А пепел оседал на расправленных крыльях, опущенных плечах, сгорбленной спине, делая тело в сто крат тяжелее.       Его шатало и штормило, покачивая из стороны в сторону. Фил подозревал, что ещё немного и упадёт, распластавшись на полу, а после, содрагаясь, останется так лежать. Лежать, позволяя горю покрыть его наконец-таки с головой и утащить на дно окончательно. Позволить телу сдаться - заманчиво, но непозволительно. Они бы не хотели для своего отца подобного конца.       Хорошо, что его пронесло, и какие-то инстинкты всё ещё были активны, позволяя гарпии дойти до желанной ванной комнаты.       В нос ударили запахи мыла и шампуня, которым пользовались его дети. Приятный запах чего-то трепкого и цитрусового - это было от Томми, а мятное с какими-то еле различимыми нотками принадлежало Уилбуру. И пусть старший сын давно покинул их его, - сердце болезненно кольнуло - но этот запах не так бил, как сейчас.       Белый шкафчик, висевший рядом с дверью, открылся довольно скоро, и аптечка была извлечена оттуда, чтобы впоследствии её открыли.       Несколько мотков бинтов, пинцет, вата, баночка перекиси водорода и ножницы постепенно были вытащены на небольшое пространство около белой раковины, куда впоследствии упало первое окровавленное стёклышко, оставляя за собой длинный след. Ещё один возник достаточно скоро и ещё один, и ещё, и ещё. Фил управлялся ловко с медицинским оборудованием для оказания первой помощи, как никак, но отец двух сорванцов, которым если что-то и взбредёт в голову что-то, то они это сделают. И пусть ссадины возникнут на коленях, мелкие занозы забьются в кожу, а вырванные перья будут ещё долго встречаться на заднем дворе, но они ведь упрямые, все в мать.       Фил горько усмехнулся, а после уже, подуспокоившись, убрал в сторону ватку, смачивая новый шарик перекисью и протирая им ранку, дабы убедиться, что она полностью очищена. Не обнаружив других осколков, он взял баночку с антисептиком в руку и залил глубокие царапины, что тут же стали неприятно покалывать, но по сравнению с ранами на сердце - это был сущий пустяк.       И лишь тогда, когда все раны были продезинфицированы, и он промокнул лишнее, тут же убирая в сторону вату, чтобы аккуратно, как это делал младшему сыну, замотать бинтом пораненую ладонь.       Пальцы продолжали мелко подрагивать, но Фил теперь не знал - от лёгких болевых ощущений или от того, что у него творится внутри.       Покачав головой, словно пытаясь выбросить лишние мысли, он стёр влагу с глаз, чтобы спокойно убрать аптечку обратно в шкафчик.       Сполоснув целую руку под водой из крана, он выбросил все использованные вещи. Ватка и осколки, покрытые кровью, улетели в мусорку, откуда послышался тихий звон. Оглядев ванную комнату ещё раз, он вышел.       Сделать себе что ли чай? Ромашковый? Нет, здесь не поможет это. Травы - вещь хорошая, и в его личной коллекции была валерьяна, помогающая получше, которую он порой заваривал первенцу, стараясь облегчить редкие приступы тревоги. Но сейчас нужно что-то покрепче, что-то, что помогло хотя бы на один вечер забыться. Фил никогда не злоупотреблял алкоголем, но, кажется, сегодня он ему просто необходим.       Подняв взгляд с пола, он наткнулся на столик, где стояла вазочка с красным маком, голубой незабудкой и белой лилией. Они уже подсохли. Стебель заметно ссохся, и теперь жилки на нем выступали сильнее. Пара лепестков совсем пожухли, опадая на глазах и стелясь неровным ковром рядом с ещё одно рамкой. Темная, с черной ленточкой. За плотным стеклом скрываласт фотография уже позрослевших мальчиков.       Их последняя совместная фотография, где они оба счастливо, а самое главное - искренне улыбаются и чокаются кружками с горячим глинтвейном. Канун нового года. На заднем фоне окно, покрытое зимними узорами. Каждая веточка инея на окне казалась настоящим шедевром искусства, которое по неосторожности забыли и не забрали, оставляя прекрасные рисунки на радость хозяивам дома.       Томми в теплом шерстяном свитере старшего брата, которыми они решили порадовать друг друга и отца в том числе. Самостоятельно... Они самостоятельно связали три свитера одних оттенков, и на каждом была вышита первая буква имени того, кому был предназначен этот подарок.       Но это в прошлом эта фотография дарила тепло, сейчас она разожгла гулкую печаль. Она поглащала разум, путая мысли и зайцом скача по всему внутреннему миру Фила, заставляя того беззвучно содрогаться.       Слёзы, как бы сделав передышку, с новыми силами потекли из глаз, по щекам и скулам, иногда огибая, а иногда нет, губы и нос.       Капля за каплей падает вниз, на ту самую темную рамку.       Они мертвы. Они мёртвы и этот факт, эта аксиома всё никак не могла улечься в разуме, всё никак не могла перестать причинять боль, всё никак не могла утихнуть. Томми и Уилбур - мертвы. Надо лишь это принять, перестать тормошить рану, но... Это так просто на словах, как же тогда воплотить это в реальность?       Фил уже не в первый раз задаётся вопросом. А всё ли он им дал, чтобы они выбрали верный путь?       Всё ли он им рассказал? Всё ли он объяснил? Показал? Может, он мало им рассказывал о своём прошлом? Может, ему стоило побольше посвятить юнцов в ужасы войны и революции? Может, стоило приоткрыть шкаф со своими скелетами, обнажая детям всю ту боль утраты? Всю ту боль невинного желания изменить мир, не раз приводившего к смерти людей, как плохих так и хороших? Может, стоило показать книги, подробно описывающие ужасы войны, показывающие, что выбор стать идеалистом - не всегда верный путь?       Ладони невольно стали оглаживать рамку, зубы всё сильнее сжимались, а перед глазами больше ничего нельзя было различить. Лишь мелкие брызги слёз, разбивающихся о стеклянную поверхность, попадали на пальцы.       Может, он всё же им дал не всё? Что было бы, если бы он показал обратную сторону медали? Что мир не является только чёрно-белым? Что есть множество цветов? Что не стоит бросаться из красности в крайность?       Что было бы, если бы его дети не выбрали тот глупый кровавый путь, усеянный множеством трупов?       Тогда бы они сейчас вместе в очередной раз пошли бы в лес, где на ручейке без умолку говорили обо всём на свете. Томми бы рассказывал о своём лучшем друге из деревни, основанной поблизости. Уилбур бы подначивал младшего, забавляясь над его восхищением и детским восторгом, на что Томас бы яро начинал бы возмущаться, говоря, что он уже взрослый. А Фил бы просто с улыбкой на лице ловил рыбу, поочереди вытаскивая один улов за другим. И каждая новая рыбёшка в его ведре вызывала бы пыхтение со стороны как старшего, так и младшего, которые, позабыв о споре, вернулись бы к тому, зачем изначально сюда пришли.       А после рыбалки, они бы пошли купаться. Уилбура и Фила Томми с силой бы затащил в воду, аргументируя тем, что они перегрелись и пора бы охладиться. Старший сын тут же бы вошёл во вкус, кидая младшего, а после гоняясь друг за другом. Фила конечно бы втянули в эту игру, где он бы тут же стал проигрывать.       И по итогу они бы все вместе выползали бы из речки, накидывая на себя одежду, чтобы потом поплестись в сторону дома. А там уже отец семейства пожарил бы общий улов. Самым большим по очевидным причинам оказался бы наиболее лучшим.       Но этот факт бы никого не смутил, и пусть уже взрослые, но в глазах Фила, всё ещё дети стали бы уплетать ужин, планируя следующий день. Томми пошёл бы в деревню, где принялся снова обучаться фехтованию вместе с Таббо у Техно. А Уилбур бы продолжил искать наилучшее место для своего дома, где он бы смог устроиться, чтобы в дальнейшем он бы продолжил писать музыку, с которой вступал бы на фестивалях и просто на улице, паралельно работая библиотекарем в единственной на всю округу библиотеке, расположенная в той же самой деревне.       А Фил бы просто радостно улыбался, поддерживая их всеми силами.       Нежная улыбка отразилась на лице с помутненным взором. Он перевёл глаза на цветы, что давно уже завяли и медленно стали опадать, на фотографию в собственных руках, на чёрную ленточку и надпись, что осталась в уголке рамки: "Помним, любим, скорбим"       Уголки губ постепенно искривились, а улыбка более не была нежная. Горькая, отравленная ядом печали, вымученная... кривая.       Молчание продлилось не долго, так как вскоре Фил грузно осел на пол, прижимая к груди фотографию своих воробушков, открывая рот и по нарастающей завывая, сначала тихо, а после всё громче и громче.       Конечно. Конечно он знал, что они мертвы, ведь он самолично убил старшего. Ведь именно сегодня самолично хоронил младшего.       Он знал, он понимал, но он не мог всё ещё поверить.       Однако он верил в то, что он им дал не всё, чтобы они выбрали верный путь. Он слишком мало им дал и такова его расплата - вечное одиночество.