Песнь

Певучим треском долетал до глади воды шаг фавна к каменистому берегу. Ветки под миниатюрными копытцами ломались надвое, трещали подобно заливистым сказкам цикад. Хуайсан повел мохнатыми ушками, прислушался к окружающим его звукам и дружелюбно усмехнулся тому оркестру, что властвовал над лесом в этот солнечный день с приятным теплом. Фавн ловко добрался до воды, путаясь в береговом песке, вдыхая влажный воздух глубже в грудь, чтобы после выпустить его через диковинный инструмент, воссозданный то ли из кости то ли из небывалого белоснежного дерева. Мелодия складывалась в сказку. Текучий звук омывал камни — на которых юноша сидел — вплетался алой лентой в волны и ускользал от губ фавна в далекие края, до иных, незнакомых берегов, где быть может, случайный путник уловит слухом задорные мотивы и улыбнется приятной неожиданности. — Эй ты. Хватит воду мутить своим баловством,— раздается вдруг и Хуайсан вздрагивает, отнимая от лица свирель. Окидывает удивленным взором окрестности, но приметить кого-то оказывается непосильной задачей. — Не там ищешь,— раздается вновь и теперь Хуайсан прослеживает корень беседы. Надо же, болтовня с самим жителем морских глубин. Перед фавном возник из воды русал мрачноватого выражения глаз. Да даже не полностью позволил увидеть себя, а лишь частично высунулся над робкими волнами, давая углядеть последней деталью широкие плечи с россыпью пурпурной, блестящей чешуи на них. — Прямо как драгоценные камни в драконьих пещерах,— завороженно бормочет Хуайсан, под недоумевающий взгляд собеседника. — О чем ты? — морской обитатель вскидывает брови в немом вопросе, но тут же меняет их путь, сводя угольно черные брови к переносице, над которой уже углубились гневные морщинки. — Зубы мне не заговаривай, глупый фавн! Ваши хитрости прямо как у этих несносных дурных сирен. Не успеешь и глазом моргнуть, а они до самого заката заболтали. И вы такие же. Честных бесед держать с вами невозможно! Одни головные боли! Пылкие речи удивляют и смешат фавна, но он все еще не может понять, чего именно от него требуют. Быть может, этот русал просто одинок и наконец-то нашел к кому можно прицепиться? Юный фавн бросил заинтересованный взгляд с ласковой улыбкой, на уголках которой хитрые черти пляски устроили. Русал чувствует что-то нехорошее от этого взгляда и замолкает, насупившись, как обиженнный еж. Хуайсан улыбается шире, явно нарекая нового знакомого врединой. — Чего уставился? Русалов раньше не видел что-ли? Или сказать нечего в свое оправдание? — Так значит, тебя легко обвести вокруг пальца? — смеясь, вопрошает Хуайсан и до его колен долетают брызги, спровоцированные агрессивным ударом хвоста о воду. Хуайсан этот хвост в лучах солнечного блеска видит и давится воздухом. Ближе подползает и задорная улыбка сменяется какой-то нервной, беззащитной. — Что за чепуху ты несешь?! Сквозь свою дуделку все мозги выпустил?! Только подойди поближе к воде и мигом окажешься на самых глубинах, возле костей тех дурных пиратов. — Нет же! Стой! Я не хотел тебя обижать. Но ты сам подумай,— Хуайсан присаживается на влажный камень, опускает копытца в воду, несмотря на страх перед прозвучавшими угрозами быть утопленным,— я спокойно играл на свирели, как вдруг появляешься ты и ничего не обьясняя начинаешь говорить всякие неприятные вещи. Разумеется обида залегла в мое сердце! Я хотел отплатить тебе тем же! Русал призадумался ненадолго, прежде чем фыркнуть, словно его гордость оказалась оскорбленна, хотя как казалось Хуайсану, именно он сейчас должен строить обиженные мордашки и ожидать извинений. Их, впрочем, фавн так и не услышал. Зато до его слуха донеслись более благозвучные слова, равнодушным к которым он оставаться не мог. — Цзян Чэн. — Что? – переспрашивает Хуайсан. Может, ему лишь почудилось? Этот житель моря не похож на того, кто стал бы заводить знакомства сразу после порыва необоснованной агрессии. Или те обвинения были лишь предлогом для незамедлительно последовавшей беседы? Чего этот Цзян Чэн вообще хочет? — П-приятно познакомиться. Меня зовут Хуайсан. Не Хуайсан,— фавн покачивал копытцами в воде, тревожа мелкие камни и глину между ними. Дно не было плавным, медленно уходящим к более глубоким низам, — уже здесь, у береговых камней, Хуайсан мог спокойно занырнуть с головой и только редкие участки – внезапные возвышенности – давали возможность твердо опираться. — Так вот, послушай меня, Не Хуайсан, бери свою дуделку крепче и убирайся отсюда подальше. Нечего воды тревожить, я уже говорил. Своей нелепой игрой ты отвлекаешь меня,— интонации Цзян Чэна ни к чему хорошему не готовили. Нескрываемая угроза, а о доброжелательности и подавно забыто. Хуайсан подтягивает к себе колени, покрытые густой темноватой шерстью, наблюдает за русалом исподлобья и былое восхищение пред необыкновенным видом растворяется, как пена по всему простору морскому. Тонкие пальцы сильнее сжимают свирель, будто страшась, что ту сейчас выхватят и забросят далеко от береговых скал. Прижимает к оголенной груди, там, где бьется сердце раненной пташкой. Цзян Чэн дотянулся до самого дорогого и словно обвесил нетронутую чистоту болотной зловонной тиной. Как это, играть запретил? Широко раскрытые глаза фавна блестят слезами на дне янтарных ущелий. Там собирается обида. Русал поводит плечами от этого вида, слишком жалкого. Будто проучил не шаловливого фавна, чьи бесстыдства на улыбке написаны, а наивного ягненка — Ты меня плохо слышал? Убирайся отсюда,— Цзян Чэн взмахивает рукой и отворачивается, собираясь погрузиться под воду, не сомневаясь, что его требование будет исполнено. Кто же осмелится противиться столь властному тону? Позади раздается звонкая песнь. Нашелся смельчак. Поднявшись во весь рост и даже не боясь грохнуться с скользкого камня в воду, Хуайсан слегка склонился, намеренно обращаясь мелодией именно к Цзян Чэну. Улыбка выдавала такое задорство, что им хоть костры разжигай, такую наглость, что Цзян Чэн подумал было о знакомстве этого фавна с его глупым братцем. Впрочем, не это сейчас главное. — Эй! Я разве непонятно тебе сказал? Ты мешаешь! – русал возвращается обратно, скалит клыкастую пасть и целится водой, чья широкая волна грозит вот-вот обрушится на фавна. Но храбрость границы всевозможные превышает. Хуайсан начинает прыгать с одного камня на другой, при том не переставая веселую игру. Цзян Чэн гневается сильнее: да над ним просто издеваются! — Дорогой господин Цзян чем-то недоволен? Может, он скажет мне это в лицо? А я постараюсь выполнить его просьбу,— фавн изобразил саму покорность на лице, но тут же отскочил назад, туда, где камни заканчивались и песок впитывал копытца до самого начала шерсти повыше. Стоял так далеко от воды, что и не дотянутся – ни собственной рукой, ни набегом тяжелых волн. — Тц,— служит незамысловатый ответ на все эти проказы фавна. Цзян Чэн отплывает от берега, но восвояси не убирается. Подобно акуле бродит из стороны в сторону. Знает, что так просто этого наглеца не спровадить. Фавн просыхает какое-то время на суше, наслаждается обьятиями солнечных лучей и по-кошачьи млеет. Радость тугими сетями охватывает сердце, сгоняя ту тоску и обиду, что нагнал русал одним своим появлением. Вернувшись на береговые крупные камни, он завел летящую вдаль игру. Закрыл глаза, покачивал головой и ногой в такт льющейся песни. Цзян Чэн на своей недалекой глубине заворчал, мутя воды злословием. Лезть к фавну повторно он не стал пока, а только слушал и в мыслях подбирал слова к звучащим нотам. И тогда фавн удивленно распахнул глаза – подле него, вот тут, почти у самых копытц, оказался русал, привлекая внимание к себе неизвестными, иноязычными мотивами, его низким голосом звуча как волшебные воды севера под вековыми льдами. Хуайсан прекращает игру, глядит на Цзян Чэна разинув рот от удивления. А тот раздраженно поднимает бровь и рявкает, мол, теперь то чего притих!? Хуайсан тут же берет себя в руки, подносит свирель к губам и заводит медленно текучую песнь, под которую без труда находятся слова из уст Цзян Чэна. Хуайсан языка этого не знал и дословный смысл упускал, но саму суть понимал как-то само собой. Разве нужны музыке обьяснения? Цзян Чэн опирается локтем на один из низких камней, его веки опущены и он не может знать, что изучающий взгляд на нем держится дольше привычного. На деле же, русал искренним с самого начала не был. Ни перед собой, ни перед Не Хуайсаном. Только до слуха его долетели первые звучания свирели, преодолевшие толщи воды, он всем сердцем полюбил услышанную песнь. Ни чем более заниматься не мог, никакие мысли не лезли в голову – все внимание оказалось обращено на восхитившую игру. И тогда русал озлобился сам на себя за такую слабость. Первым делом решил избавиться от источника проблем – музыканта. Но вид фавна сбил с толку. Слишком крохотный какой-то, слишком увлеченный своим занятием. А голос какой! А глаза какие! «Да что это такое? Глупая сентиментальность! Впредь ни за что не отправлюсь с Вэй Ином к этим сиренам. Они голову мутят!» Да только не длилась долго агрессия. И вот сидит он теперь подле фавна, вторит его игре и о стольком узнать хочет, что одной беседы не хватит.