Мелодия сожалений

— А-Яо, ты ведь меня совсем не слушаешь. Встрепенувшись от тихого смешка, Цзинь Гуанъяо поднимает глаза и улыбается слегка виновато. Сичэнь не сердится на его рассеянность, в глазах главы Лань плещется нежность, способная убаюкать на своих волнах не хуже умиротворяющей мелодии, которую двое братьев разучивают для третьего уже около часа. Вернее, разучивали, пока Яо не отвлекся, упустив из виду основательный разбор Сичэнем ошибок в его игре. — Прости, эргэ, — кается он, и в его искренности нельзя было бы усомниться, но игривый огонек все-таки проскальзывает в глазах. — Вид твоих рук на струнах слишком заворожил меня своей утонченностью, чтобы я смог уделить внимание нашей беседе. Шея Лань Сичэня тут же приобретает оттенок рассветного солнца, выдав легкую тень смущения, хотя выражение его лица остается безмятежным. Пальцы порхающим движением вновь скользят по гуциню, извлекая из инструмента ровный и сильный звук, от которого по всей комнате трепещут пионы в золотых вазах. Яо зеркальным движением вторит своему наставнику, однако мысли его далеки от урока музыки, поглощенные красотой любимых рук. Темное желание скалит зубы в глубинах души, нашептывает о соблазнительных картинах, в которых эти ладони могли бы… Яо дергает струны сильнее, чем нужно, и мурлыкающая колыбельная обрывается на середине надсадным хрипом. Лицо Лань Сичэня выражает недоумение, а затем смешанная эмоция сменяется беспокойством, словно мгновенно укрытая тучами луна. — Я понимаю, что тебе непросто, а из меня не лучший учитель. Быть может, тебе не стоит… — он вздыхает, устало сомкнув веки и потому не заметив, как Цзинь Гуанъяо молчаливо щурит холодные колючие глаза. О, Лань Сичэнь даже не представляет, от чего именно пытается отговорить с присущей ему наивной осторожностью! А узнал бы — не смотрел бы на него с таким безграничным теплом, что ком сожалений встает Яо поперек горла. Сглотнув горечь, он тихо выдыхает с кроткой улыбкой: — Твои слова правдивы, но я всей душой желаю помочь нашему старшему брату, и это малое, что я могу сделать. Цзинь Гуанъяо вновь опускает глаза на манящие руки и едва не закусывает губу от жажды протянуть ладонь, чтобы дотронуться до чужой кожи. Он одергивает себя в последний момент, с усилием отводя взгляд и сгорая со стыда, который способен в нем вызвать лишь этот человек. В Гу Су Лань не приветствуются открытые проявления чувств, и Лань Сичэню неведомо, каково это — свободно касаться партнера. Признавшись в своей любви и удостоверившись в ее взаимности, он выглядел сияющим от счастья, однако… практически не изменил своего обычного поведения, прокручивая по кругу одни и те же прикосновения, предписанные правилами клана Лань, как если бы не имел иного сценария. Или боялся оттолкнуть партнера излишним напором. В те минуты, когда он делал шаг навстречу, протягивая руки для объятий, пальцы Цзинь Гуанъяо едва ли не искрили от волнения, соединяясь с чужими. Ничего не было приятнее на свете, чем оказаться окутанным широкими рукавами светлых одежд и прильнуть как можно ближе, будто бы желая впитаться в чужую плоть и кровь. Но для Яо, стоило ему только остаться в одиночестве, не было ничего ужаснее последующих приступов отвращения к себе самому, словно к оборванному бродяге, жадно хватавшему грязными руками подол ханьфу почтенного молодого господина. Такой, как он, никогда не будет достоин. И отнюдь не происхождение было тому виной. Нарочитая, гордо выставленная напоказ миру заклинателей чистота помыслов главы Цзинь, сравнимая с благоуханием цветов, на деле раз за разом оборачивалась изнанкой, известной ему одному, ударяя в нос отвратительным запахом гнили. От этого ощущения становилось дурно и хотелось избегать не то что касаний к своему лунному свету — даже встреч с ним. И Яо после моментов близости бежал прочь, ускользал водой сквозь пальцы, втайне зная, что вместо воды по ладоням струится яд. Зная — и стыдясь этого. Будто бы он мог измарать Лань Сичэня, даже мельком прикоснувшись к нему. — Давай попробуем еще раз, — ободряет любимый голос. Голос человека, дарующего орудие убийства, но остававшегося белоснежно-невинным в своем неведении. Яо посмеивается, надеясь, что в его смехе не сквозит тяжелая печаль. Он решительно поднимает глаза от желанных рук, которые никогда не окрасились бы кровью по своей воле, не обмакни он их сам в ее густые алые лужи. Омерзение в свою сторону ему удается заглушить в считанные секунды. Не впервой. — Если эргэ взялся обучать меня, я буду стараться изо всех сил. Руки Яо вновь цепляются за струны гуциня, чтобы заполнить беспомощно схваченную ими пустоту.